Таня Танк

«Опасные связи» Шодерло де Лакло — одна из моих любимых книг, позволяющая проследить многоступенчатую интригу со всех позиций: жертв, хищников, окружения. Это дает нам возможность сопоставлять смыслы и трактовки одних и тех же слов и поступков тем и другим лагерем. Если вы уже читали эту книгу до знакомства с «теорией», то рекомендую перечитать. Почти уверена, что после этого вам больше и в голову не придет считать отношение виконта де Вальмона к президентше де Турвель великой любовью, которая снизошла на прожженного психопата впервые в жизни.

Я считаю, что «Опасные связи» имеет смысл рассмотреть в трех разрезах: 1) «любовь» виконта де Вальмона и президентши де Турвель как яркий пример психопатического обольщения с заведомой целью погубить, 2) «дружба» Вальмона и маркизы де Мертей как пример преступного тандема, созданного двумя социопатами, 3) триумф и тотальный провал маркизы де Мертей.

Начну с пункта первого.

Итак, виконт де Вальмон, светский волокита, имеющий репутацию рокового соблазнителя и губителя репутаций, но тем не менее, принятый во всех приличных домах, встречает мадам де Турвель, красивую, добрую, искреннюю, умную женщину, счастливую в своем замужестве, стыдливую и богобоязненную. Классический нарциссический трофей. Который Вальмон непременно хочет задрать перед открытием нового сезона, чтобы вернуться в Париж в ореоле новой славы.

«Вы знаете президентшу Турвель — ее набожность, любовь к супругу, строгие правила. Вот на кого я посягаю, вот достойный меня противник, вот цель, к которой я устремляюсь», - пишет Вальмон своей наперснице по интригам, маркизе де Мертей.

Обратите внимание: он с самого начала не позиционирует президентшу как женщину, в которую он влюблен. Она для него противник. Как видим, даже идеализация трофея у него рассудочна, как у полноценного социопата.

«Разве госпожа де Турвель нуждается в том, чтобы приукрашивать ее воображением? Нет, чтобы быть прелестной, ей достаточно оставаться самою собой. Вы упрекаете ее за то, что она плохо одета, — ну и что же, всякий наряд ей только вредит, всякий покров ее только портит. (...)

Вы говорите, что лицо ее лишено выражения? А что ему выражать, пока сердце ее ничем не затронуто? Да, конечно, у нее нет лживой ужимки наших кокеток, порою соблазняющей нас и всегда обманчивой. Она не умеет прикрывать заученной улыбкой пустоту какой-нибудь фразы, и хотя у нее отличнейшие зубы, она смеется лишь тому, что ее действительно забавляет. Но надо видеть, образ какой простодушной, искренней веселости являет она нам в резвых играх! Сколько чистой радости сострадания и доброты в ее взгляде, когда она спешит оказать помощь страждущему! В особенности же надо видеть, как при малейшем намеке на ласковое слово или похвалу небесное лицо ее вспыхивает трогательным смущением непритворной скромности! Она недотрога, она набожна, и на этом основании вы считаете ее холодной и бездушной? Я держусь совершенно иного мнения. Сколько же надо иметь самой изумительной чувствительности, чтобы распространять ее даже на мужа и неизменно любить существо, постоянно находящееся в отсутствии?»

Чувствительность! Вот непременная черта, которую нарцисс ищет в своих объектах и за которую же его потом терроризирует.

По тому, какими чертами Вальмон восхищается в президентше, мы можем понять, чему он завидует. И это именно то, о чем говорят специалисты: искренность, чувствительность, отзывчивость, простодушие, «витальность». Изо всех щелей сквозит зависть Вальмона не только к мужу президентши, но и к... Богу:

«Эта женщина станет моей, я отниму ее у мужа, я дерзнул бы отнять ее у самого бога, которого она так возлюбила. (…) Пусть она верит в добродетель, но пусть пожертвует ею ради меня. Пусть грех ужасает ее, будучи не в силах сдержать, и пусть, все время находясь во власти страха, она забывает, преодолевает его только в моих объятиях. И пусть — я на это согласен — она мне скажет тогда: «Обожаю тебя!» Из всех женщин лишь она одна достойна будет произнести эти слова. Поистине, я стану тем божеством, которое она предпочтет».

До некоторого времени президентша и не помышляет, что в опасности. В опасности с самой первой минуты знакомства с Вальмоном, просто по факту того, что общается с ним. Неслучайно автор в предисловии выводит: «Каждая женщина, соглашающаяся вести знакомство с безнравственным мужчиной, становится его жертвой». Золотые слова!

И ведь президентшу предупреждают, что это опасный человек. Не верит! А вы, когда вам написала бывшая вашего нарцисса — верили?

«Сей устрашающий господин де Вальмон, являющийся, по-видимому, грозой всех женщин, сложил, кажется, свое смертоносное оружие, прежде чем вступил в этот замок, - отвечает госпожа де Турвель предупреждающей ее подруге. - Он не только не строит здесь никаких планов, но и притязаний на это не имеет (...) Во всяком случае, могу вас уверить, что, хотя он постоянно находится в моем обществе, которое, видимо, ему приятно, у него не вырвалось ни одного слова о любви, ни одной из тех фраз, которые позволяет себе любой мужчина, не обладая даже, в противоположность ему, ничем, что их оправдывало бы. Никогда не вынуждает он меня к нарочитой сдержанности, к которой приходится прибегать каждой уважающей себя женщине, чтобы держать окружающих ее мужчин в границах. Он умеет не злоупотреблять веселостью, которую вызывает. Может быть, он слишком уж любит льстить, но льстит так деликатно, что и самое скромность мог бы приучить к похвалам. Словом, если бы я имела брата, то хотела бы, чтобы он был таким, каким выказывает себя здесь господин де Вальмон».

Как и многие из нас до встречи с перверзниками, президентша наивно полагает, что в непорядочных поступках мужчин виноваты сами женщины, но с ней-то — жемчужиной добродетели — такого уж точно не произойдет. Ибо она «не заслужила».

«Я бесконечно благодарна ему за то, что он сумел достаточно хорошо судить обо мне, чтобы меня с такими женщинами не смешивать».

Запомните: это опасная ловушка — позволять кому-то внушить вам, что вы особенная, «одна на миллиард», поэтому и отношение к вам будет особенное. В то время как «непорядочные» и «тупые» женщины сами виноваты в том, что с ними соответствующе обходятся.

Но подумайте сами, разве нормальный человек будет сближается с женщиной, которая кажется ему тупой и непорядочной? Или, поняв, что ошибся, разве не отдалится он от «тупой» и «непорядочной» вместо того, чтобы липнуть к ней и издеваться?

Кроме того, не может быть такого, что все встреченные до вас женщины были тупыми и непорядочными. Если вам говорят, что «90% - суки, стервы и истерички» - это очень красноречивый признак деструктивного человека.

...Мадам де Турвель особенно уязвима не только потому, что прекраснодушна и не поднаторела в любовных интригах. А в том, что к таким, как она, рискуют подступиться лишь самые прожженные, самые опытные, самые опасные обольстители. Кроме того, таким людям, как она (и как многие из нас), и в голову не приходит, что кто-то может быть настолько дерзким и злонамеренным, чтобы намеренно пытаться сокрушить жемчужину добродетели.

Предвидя, что найдутся желающие предостеречь президентшу, Вальмон делает упреждающий выстрел. Вот как он расписывает свою тактику маркизе де Мертей:

«Чтобы как можно меньше обманывать ее и в особенности чтобы на нее не подействовали всевозможные слухи обо мне, я сам, как бы обвиняя себя, рассказал ей кое-что из наиболее известных моих похождений. Вы повеселились бы, видя, с каким простодушием она читает мне проповеди. Она уверяет, что хочет меня «обратить», но не подозревает даже, чего будет ей стоить эта попытка. Она далека от мысли, что, «вступаясь», как она выражается, «за несчастных, которых я погубил», она заранее оплакивает самое себя. Эта мысль пришла мне в голову вчера во время одной из ее проповедей, и я не смог отказать себе в удовольствии перебить ее, уверяя, что она говорит, как настоящий пророк».

Вот интересная деталь: иногда, для забавы, дабы пощекотать себе нервы, нарцисс любит почти в открытую выдать свои истинные намерения или брякнуть что-то шокирующее. «А ты не боишься, что я сейчас посажу тебя в подпол и сделаю своей секс-рабыней?» - шуткует нарц, и мы на пару секунд застываем в недоумении. Но тут он расплывается в улыбке, и мы облегченно переводим дух: ну вот такие уж своеобразные шутки у этого неординарного человека...

Это в лучшем случае. Часто нас даже не настораживают подобные высказывания! Мы не слышим в них угрозы потому, что понимаем эти фразы как нормальные люди. Подробнее о переводе с нарциссического на человеческий читайте в постах «Язык нарцисса: трудности перевода».

Как видим, Вальмон открытым текстом говорит свой жертве, что подлинные мотивы его поступка — совсем не те, что видятся госпоже де Турвель. Но кем надо быть, чтобы увидеть в его фразе истинный смысл? Наверно, таким же психопатом, как сам «проговорившийся».

Сети расставлены мастерски, чары в ход пущены отборные. Как и всякий нарцисс на этапе Обольщения, Вальмон включает режим подстройки под жертву и убеждает ее, что они «одной крови». Он избирает тактику покаяния, которому он не в силах противиться, встретив столь исключительную особу как президентша. Ах, он пересмотрел свою жизнь, ужаснулся своему прошлому и под ее влиянием очищается от скверны!

«Он сам признаёт за собою немало дурных поступков, кое-что ему зря приписано молвой. Но я видела мало мужчин, которые говорили бы о порядочных женщинах с большим уважением, я бы сказала — почти с восторгом. Доказательство — его поведение с госпожой де Мертей. Он много рассказывает нам о ней и всегда с такою похвалою и, видимо, с такой искренней привязанностью, что до получения вашего письма я считала это его чувство не дружбой, как он нас уверял, а любовью. Теперь я укоряю себя за столь смелое суждение, тем более для меня непростительное, что сам он старается представить свое чувство в истинном виде. Не знаю, но мне кажется, что человек, способный испытывать такую прочную дружбу к столь уважаемой женщине, не может быть нераскаянным распутником».

У кого-то из блогерш читала, что поначалу даже самый ярый мизогин может рисоваться в образе «нитакого» и петь, как он уважает женщин, особенно «порядочных». И многих это вводит в заблуждение. Истинная суть «друга женщин» раскрывается на продвинутых этапах отношений.

Тем не менее, президентша, несмотря на неискушенность, умна, осторожна и даже на финальных этапах трагедии не теряет критического восприятия действительности. Ее доверие «перевоспитавшемуся» Вальмону вовсе не безоглядно. И интуитивно она совершенно верно трактует его слова!

«Я — должна признаться — считала хитростью то, что было с его стороны благородной искренностью».

Нередко в ваших историях вы упоминаете, что ваш перверзный подкармливает зимой птиц, спас уточку с перебитой лапкой, привечает бездомных кошек, жертвует на благотворительность, постится и т. д. И это сбивает нас с толку. Как же! Ведь не может бессердечный человек сочувствовать сироткам и песикам! Еще как может. Если надо произвести неизгладимое впечатление. Вот, например, как это делает Вальмон:

«Я поручил одному доверенному лицу найти в окрестностях какого-нибудь несчастного, нуждающегося в помощи. Вчера днем мой доверенный доложил мне, что сегодня утром должны описать всю движимость целой семьи, которая не в состоянии уплатить податей. Я постарался убедиться, что в этом доме нет ни одной девушки или женщины, чей возраст или внешность могли бы сделать мое поведение подозрительным, и, когда все сведения были собраны, объявил за ужином, что завтра иду на охоту.
Вот я и в деревне. Вижу какую-то суетню, подхожу, расспрашиваю. Велю позвать сборщика податей и, уступая великодушному состраданию, благородно уплачиваю пятьдесят шесть ливров, из-за которых пяти человеческим существам предстояло быть ввергнутым в отчаяние и нищету.
Взвесив все, я остался доволен своей выдумкой. Женщина эта, безусловно, стоит всех моих хлопот. Наступит день, когда я смогу предъявить их ей, как ценные документы, и, заранее оплатив некоторым образом ее благосклонность, я буду иметь право располагать ею, как мне вздумается, ни в чем себя не упрекая».

Невероятно циничный поступок! Но мы-то видим только его фасад...

Кстати, такие финты перверзники предпринимают не только на этапе Обольщения, но и на более продвинутых стадиях. Если надо сильно, максимально надежно нас загазлайтить. И вот является такой товарищ, протягивает нам ласточку с переломанным крылышком, поднимает на нас влажные глаза, и мы думаем: «О боже, как я могла так мерзко о нем думать?! Это не он, это я невероятно испорченная, видящая все в черном цвете, особа. Ну не может человек, который так носится со зверюшками, быть чудовищем!»

Вот и президентша нисколько не сомневается в благих побуждениях Вальмона:

«Он вчера собирал сведения о жителях деревни, нуждающихся в помощи, - пишет она подруге. - Если это так, то мы имеем здесь не мимолетное сострадание, вызванное случайными обстоятельствами, а определенное намерение сделать доброе дело, стремление к благотворительности — благороднейшая добродетель благороднейших душ.
Однако случайность ли это или обдуманный поступок, деяние это похвально, и от одного рассказа о нем я расчувствовалась до слез. Добавлю, — и по-прежнему в интересах справедливости, — что, когда я заговорила с ним об этом поступке, о котором сам он не проронил ни слова, он сначала стал его отрицать, а когда ему пришлось в нем признаться, заговорил о нем, как о таком ничтожном деле, что скромность лишь удваивает его заслугу».

Все! Подруге, предостерегающей ее от контактов с этим парнем, нечем крыть. Она-то чувствует, что это какая-то вальмоновская каверза, но вот как это доказать?..

А госпожа де Турвель разумно и логично, как ей кажется, разбивает доводы приятельницы:

«Скажите же мне теперь, уважаемый друг мой, действительно ли господин де Вальмон столь уж нераскаянный распутник? Если он таков и в то же время способен поступать так, как сегодня, что же тогда остается на долю порядочных людей? Как злые могут разделять с добрыми священную радость благодеяний? Допустил ли бы господь, чтобы честная семья получила из рук негодяя помощь, за которую стала бы потом возносить благодарность небесному провидению? Угодно ли будет ему, чтобы чистые уста расточали благословения недостойному? Нет. Я предпочитаю думать, что, как бы продолжительны ни были эти заблуждения, они не вечны, и не могу считать человека, творящего добро, врагом добродетели».

Яркий пример здоровой логики здорового человека, которая приводит к... ошибке. Ведь у перверзника своя логика, неведомая нормальному человеку, не знакомому с теорией.

Вальмон грамотно сжимает кольцо вокруг своей жертвы. Он не форсирует события, чем гасит ее едва вспыхивающие сомнения. Он оперирует словами «доверие» и «участие», умалчивая о «любви» и подтачивая твердыню тактикой мнимо ничтожного нарцисса. С грустной философской улыбкой он донимает президентшу рефлексией на тему «как мало пройдено дорог, как много сделано ошибок», которые, однако ж, еще не поздно исправить, если оступившемуся протянуть руку помощи...

И это — идеализация вас на фоне самоуничижения - очень тревожный признак. Если вас возносят на пьедестал, определяют вам место гуру, светоча, проводника к «полноценной жизни», лучше не испытывайте судьбу и спасайтесь бегством. Потому как очень уж убойная тактика. Вот и Вальмон небезуспешно вышибает у президентши сострадание, признаваясь в своей слабости, как виновнице своей греховности:

«Ключ к моему поведению вы найдете в моем характере — слишком, к сожалению, слабом. Окруженный людьми безнравственными, я подражал их порокам, я даже, может быть, из ложного самолюбия старался их перещеголять».

Врет? Пожалуй, отчасти говорит правду. Очень уж показательны нарциссическое желание «перещеголять» и нарциссическое же перекладывание вины на «безнравственное» окружение.

«Здесь же, покоренный примером добродетели, я попытался хотя бы следовать вам, не имея надежды с вами сравняться. И, может быть, поступок, за который вы меня сегодня хвалите, потеряет всякую цену в ваших глазах, если вы узнаете подлинные мои побуждения. Не мне обязаны были эти несчастные помощью, которую оказал им я. В том, в чем вы усматриваете похвальное деяние, я искал лишь средства понравиться».

Но и это не настораживает президентшу де Турвель. Ведь как мы думаем? Неважно, для чего человек делает хорошее дело — чтобы спасти сирот или чтобы понравиться нам. Ведь цель-то благая. Стоит ли рассуждать о мотивах? Как видим, стоит.

Меж тем, приятельница, госпожа де Воланж, продолжает взывать к благоразумию президентши:

«Вы хотите, сударыня, чтобы я поверила в добродетель господина де Вальмона? Признаюсь, что не могу на это решиться и что мне так же трудно считать его порядочным человеком на основании одного лишь факта, о котором вы рассказали, как и счесть порочным какого-нибудь благородного человека, узнав об одном лишь неблаговидном его поступке.

Я не позволю себе доискиваться, по каким причинам господин де Вальмон совершил свой поступок. Готова верить тому, что они похвальны, как и сам этот поступок. Но разве, несмотря на это, господин де Вальмон не занимался всю свою жизнь тем, что вносил в честные семьи смятение, бесчестие и позор? Прислушивайтесь, если хотите, к голосу несчастного, которому господин де Вальмон оказал помощь, но пусть голос этот не заглушает вопли сотен жертв, которых он погубил. Вы считаете его способным возвратиться на путь истинный?
Господин де Вальмон рано осознал, что для того чтобы подчинить себе общество, достаточно уметь с одинаковой ловкостью пользоваться похвалой и насмешкой. Никто не владеет в такой степени этим двойным даром: при помощи одного он обольщает, другой внушает к нему страх. Его не уважают, но ему льстят.
(...)
Вы не знаете этого человека. Да и откуда может быть у вас представление о душе распутника? Вы говорите о его редком чистосердечии — о да, чистосердечие Вальмона должно быть, действительно, вещью очень редкой! Он еще более фальшив и опасен, чем любезен и обаятелен, и никогда с самой своей юности он не сделал ни одного шага, не произнес ни одного слова, не имея при этом какого-либо умысла, и никогда не было у него такого умысла, который не явился бы бесчестным или преступным.
(...)
Если бы Вальмона увлекали бурные страсти, если бы он, как многие другие, подпал соблазну заблуждений, свойственных его возрасту, я, порицая его поведение, чувствовала бы к нему жалость и спокойно ждала бы дня, когда счастливое раскаяние вернуло бы ему уважение порядочных людей.
Но Вальмон отнюдь не таков: поведение его вытекает из принятых им правил. Он умело рассчитывает, сколько гнусностей может позволить себе человек, не скомпрометировав себя, и, чтобы иметь возможность быть жестоким и злым, не подвергаясь при этом опасности, жертвами своими делает женщин. Я не намерена перечислять всех тех, кого он соблазнил, но скольких он погубил...»

В письме маркизе де Мертей Вальмон цинично расписывает, как для пущего эффекта во время бесед с президентшей намеренно вызывает в себе слезы. Поэтому нас не должны вводить в заблуждение ни самобичующие монологи, ни увлажнившиеся глаза, ни заламывания рук в коленопреклоненной позе. Судим исключительно по поступкам! И даже не столько по поступкам, сколько по вашему душевному комфорту рядом с человеком. И если вам с ним хронически плохо — не зачисляйте ему бонусы из-за жалобных глаз и ласточек с перебитым крылышком.

«К счастью, я довел себя до того, что и сам плакал: вновь завладев ее руками, я омывал их слезами. Эта предосторожность оказалась необходимой, ибо она была так поглощена своим страданием, что не заметила бы моего, если бы я не прибег к этому способу обратить на него ее внимание».

Сама же президентша оценивает их взаимодействие в совершенно неверном свете:

«Мне кажется, что он лучше славы, которая о нем пошла. Здесь, где его не портит светская суета, он с удивительной искренностью ведет разумные речи и с редким чистосердечием признает свои заблуждения. Он говорит со мною очень откровенно, а я читаю ему строгую мораль».

Подманив жертву «дружбой» и «участием», виконт вводит в свой лексикон слово «любовь» и создает с жертвой плотный контакт. Он подкарауливает ее в саду, бомбардирует страстными письмами, сверлит многозначительными взглядами. Президентша, смекнув, что запахло жареным, пытается изолировать себя от контактов с «раскаявшимся распутником». Но тот перемежает признания в любви типично перверзными обвинениями жертвы в нечувствительности и неспособности истинно любить — так, как способен он:

«Сердце ваше не создано для любви. Лишь мое, на которое вы беспрестанно клевещете, способно чувствовать. Ваше же не ощущает даже жалости. Если бы это было не так, вы не отказали бы хоть в одном слове утешенья несчастному, открывшему вам свои страдания, вы не скрылись бы от его взоров, тогда как видеть вас — его единственная отрада, вы не стали бы так жестоко играть его тревогой, сообщив, что вы больны, и не дав ему разрешения прийти к вам, чтобы узнать о вашем самочувствии, вы поняли бы, что та самая ночь, которая для вас была лишь двенадцатью часами отдыха, для него должна была стать целым веком страданий. Чем, скажите мне, заслужил я эту убийственную суровость?»

Параллельно с этими выспренними мольбами Вальмон потешается над президентшей в письмах к маркизе де Мертей, пересылая ей письма жертвы и называя ее то божественной недотрогой, то робкой богомолкой, то бесчеловечной, то чувствительной святошей.

«Дичь» еще не загнана, а Вальмон уже готовит пути к отступлению:

«Кстати, письмо бесчеловечной вы мне верните. Может случиться, что впоследствии она вздумает набивать цену всем этим пустякам, и нужно, чтоб у меня все было в порядке».

Натиск Вальмона начинает сильно тревожить беспечную доселе президентшу, недоумевающую, с чего это такого безобидного парня называют опасным человеком. И она пишет ему:

«Я верила, — и это единственная моя ошибка, — что вы отнесетесь с уважением к честной женщине, которая больше всего стремилась видеть и в вас честного человека и отдать вам должное, которая защищала вас в то время, как вы оскорбляли ее своими преступными желаниями».

Президентша занимает круговую оборону: прекращает общение с Вальмоном и возвращает его письма непрочитанными. Разумеется, он пытается нажать на все возможные кнопки. Во-первых, внушает ей чувство вины. Видите ли, она его «доводит до необходимости защищаться» и «принуждает хитрить».

«Вы упорно отказываетесь принимать мои письма и с презрением возвращаете их. Вы, наконец, принуждаете меня хитрить именно тогда, когда единственная моя цель — убедить вас в моем чистосердечии. Вы довели меня до необходимости защищаться».

В его порочности, само собой, виновата «целая толпа женщин», которая передавала его, «еще юного и неопытного» «из рук в руки»!

«Мог ли я сам подать пример стойкости, которой мне отнюдь не противопоставляли, или должен был за миг заблуждения, в которое зачастую бывал вовлечен помимо воли, покарать себя постоянством, наверняка бесполезным и даже смехотворным в глазах людей? Вступив в постыдную связь, можно ли оправдать себя иначе, как быстрым разрывом?»

Во-вторых, он продолжает убеждать президентшу в ее уникальности. Ведь благодаря ее исключительным качествам он наконец-то впервые — в свои тридцать или около того — познал любовь!

«Мое сердце рождено было для любви, волокитство же могло его развлечь, но не занять. Я был окружен созданиями привлекательными, но заслуживающими презрения, и ни одно из них не затронуло моей души. Мне предлагали наслаждения, а я искал добродетелей, и потому лишь, что я был нежным и чувствительным, я стал считать себя непостоянным.

Но когда я увидел вас, все стало мне ясным: вскоре я понял, что подлинный источник любовных чар — душевные качества, что лишь они могут порождать и оправдывать безумие любви. Словом, я понял, что для меня равно невозможно не любить вас и полюбить кого-либо, кроме вас».

Звучит архиубедительно. Искренний монолог раскаявшегося грешника, впервые познавшего истинное чувство, который нисколько не выгораживает себя, не скрывает своего былого распутства. Как не поверить?

А вот как. Смотрим на маркеры неблагополучия в этом письме. Первый — перекладывание вины на женщин, «испортивших» этого «нежного и чувствительного» юношу. Второй — противопоставление объекта всем прочим, и его идеализация рядом с обесцениванием других, которых можно разве что презирать.

Третий — лично я рекомендую с большим недоверием относиться к людям, «впервые полюбившим» после 20 лет. Мне кажется, непременный признак эмпатичной личности — способность любить и влюбляться. Если же человеку под тридцатник, а к нему только сейчас пришла первая любовь, то это может говорить о трех вещах.

Во-первых, человек как минимум холоден (некоторую замороженность и долгую невозможность кого-то полюбить я часто вижу у женщин, вышедших из токсичных семей, но почему-то они, в отличие от мужчин, не утрачивают эмпатию, поэтому потенциально могут полюбить), а, возможно, и бессердечен.

Во-вторых, он наверняка влюблялся (или, точнее сказать, идеализировал), но обесценил былые чувства. Нормальный человек не отрекается от прежних чувств, как бы он вас ни любил. Он не убеждает ни себя, ни вас, что предыдущие любови были хренью на постном масле.

В-третьих (и это самый лучший расклад), человек просто лжет вам, желая подчеркнуть ваше особое значение для него. Но ведь это можно сделать, и не предавая прежние чувства, не так ли?..

«...я не знал мук настоящей любви. (…) Пожираемый безнадежной любовью, я молю вас о жалости, а в ответ получаю ненависть. Вы же в своем невозмутимом спокойствии узнаете об этих страданиях лишь постольку, поскольку являетесь их причиной, и радуетесь им».

Манипуляция на манипуляции. Тут и внушение чувства вины, и «чтение мыслей» жертвы, и «понимание» ее истинных мотивов. От которых, кстати, за версту разит проецированием. Разве радуют президентшу «страдания», которые она якобы причиняет Вальмону? Конечно, нет. А вот его страдания жертв радуют очень и очень. Письма Вальмона пронизаны проекциями.

Но мадам де Турвель стоически борется с искушением (а она уже сильно влюблена!). Она даже начинает верить словам подруги об опасности виконта. Но, как и у всех нас, паззл у нее не складывается. Как совместить воедино агрессивное преследование, дурную репутацию и глаза, полные слез, покаянные речи, помощь беднякам?..

«Господин де Вальмон, по-видимому, действительно крайне опасный человек, раз он может одновременно и притворяться таким, каким он кажется здесь, и быть на самом деле таким, каким вы его рисуете».

Находясь в иллюзиях, что является хозяйкой ситуации, президентша требует от Вальмона, чтобы он покинул поместье своей тетушки, пока она там пребывает. И виконт подчиняется приказу «любимой». Разумеется, не просто так.

«Я счел, что не должен упускать случая получить от нее приказание, ибо убежден, что, с одной стороны, тот, кто повелевает, сам себя отчасти связывает, а с другой — что кажущаяся власть, которую мы будто бы предоставляем над собой женщинам, является одной из тех ловушек, в которые им особенно трудно не попасться».

Особую прелесть психопат находит над глумлением — пока заглазным — над окучиваемым объектом, а заодно и над прочими, что подвернутся под руку.

«...там я нашел мою старую приятельницу Эмили, окруженную многочисленной свитой, - пишет виконт маркизе де Мертей. - Не успел я попасть в эту компанию, как все хором стали просить меня участвовать в ужине. Пригласил меня также плотный, приземистый человек... я догадался, что он и есть истинный виновник торжества.

По дороге я узнал, что дом, куда мы направлялись, являлся условленной наградой за благосклонность Эмили к этой чудаковатой личности. Человек этот был вне себя от радости в предвкушении блаженства, которым ему предстояло наслаждаться и от которого он был до того счастлив, что мне захотелось это блаженство нарушить. Я так и сделал.

Единственная трудность заключалась в том, чтобы уговорить Эмили: богатство бургомистра делало ее несколько щепетильной. Однако, немного поломавшись, она согласилась с моим планом наполнить этот пивной бочонок вином и таким образом вывести его на всю ночь из строя. Благодаря этому веселому приключению, а может быть, и длительному воздержанию я нашел Эмили настолько привлекательной, что обещал ей остаться до воскресения голландца из мертвых.

Эта моя любезность была наградой за любезность, оказанную мне ею: она согласилась послужить мне пюпитром, на котором я написал письмо моей прелестной святоше. Мне показалось забавным послать ей письмо, написанное в кровати и почти что в объятиях потаскушки: в письме этом, прерывавшемся мною для полного совершения измены, я давал ей самый обстоятельный отчет в своем положении и поведении».

Дав жертве небольшую передышку, Вальмон возобновляет преследование. С садистским удовольствием он наблюдает этапы капитуляции жертвы:

«Да, мне нравится видеть, наблюдать, как эта благоразумная женщина, сама того не замечая, вступила на тропу, с которой возврата нет, как крутой и опасный склон невольно увлекает ее, заставляя следовать за мной. (…) Ах, дайте же мне по крайней мере время понаблюдать эту трогательную борьбу между любовью и добродетелью. Неужели же зрелище, ради которого вы жадно спешите в театр, которому вы так пылко рукоплещете, представляется вам менее увлекательным в жизни?»

Но «противница» делает непредвиденное: ночью покидает поместье тетки Вальмона. Это приводит его в ярость: стало быть, не так уж он и узнал эту женщину, что не смог рассчитать ее маневров!

«С каким наслаждением стану я мстить! Я разыщу эту коварную женщину, я восстановлю свою власть над нею. Если одной любви достаточно было, чтобы достичь этого, чего же любовь не сможет добиться с помощью мести! Я снова увижу ее у своих ног, дрожащую, заплаканную, молящую о пощаде своим лживым голосом. Но я буду безжалостен».

Вот тут остановимся. Очень знаковый момент. Как известно, нарциссу свойственно испытывать нарциссический стыд, впадать в ничтожность. Однако ж, в случае с грандиозными нарцами это проходит не так зрелищно, как с мнимо ничтожными. Можно сказать, грандиозный нарцисс и вовсе не афиширует этот процесс. Все эти валяния в ногах со стонами «я дерьмо» - не по его части. И у нас возникает впечатление, что он вечно пребывает в грандиозе и вообще неуязвим.

Но это совсем не так: нарциссам и социопатам свойственно резкое и частое колебание самооценки. Правда, социопат, он же грандиозный нарцисс, бОльшую часть времени пребывает в грандиозе. Наверно, тем тяжелее и невыносимее для него пробелы величия.

Шодерло де Лакло дает нам редкую возможность заглянуть на «кухню» души грандиозного нарцисса. Видите, как ярится Вальмон? А почему? Потому что он только что пережил острый приступ нарциссического стыда (о коем, разумеется, умалчивает в письме маркизе де Мертей). Побег трофея, который он уже готовился задрать — настоящий удар по его грандиозности. Ведь его сочли лошком, простачком. Неискушенная девочка натянула нос опытному губителю репутаций! Посмеялась над ним! Как и любой нарцисс, он понятия не имеет, каковы истинные мотивы поступка президентши и приписывает ей свои, нарциссические, мотивы: поглумиться, натянуть нос, обойти на повороте.

«Что она сейчас делает? О чем думает? Может быть, радуется, что обманула меня, и, верная вкусам своего пола, находит это удовольствие самым сладостным. Хитрость без всякого труда совершила то, что не удавалось пресловутой добродетели. Безумец! Я опасался ее целомудрия, а надо было бояться коварства.

И вдобавок я вынужден подавлять свой гнев! Не осмеливаться выказывать ничего, кроме нежной грусти, когда сердце полно ярости! Я вынужден снова умолять непокорную женщину, ускользнувшую из-под моей власти! Неужто должен был я испытать такое унижение? И от кого? От робкой женщины, совершенно неопытной в борьбе. Какая польза мне в том, что я воцарился в ее сердце, распалил ее пламенем любви, довел до исступления ее смятенные чувства, если сейчас она, спокойная в своем уединении, может гордиться бегством больше, чем я победами? И я это стерплю?»

Обратим внимание: Вальмон вообще ничего не понимает в чувствах президентши. Точнее, он приписывает ей свои чувства, которые в подобной ситуации испытал бы он. «Спокойная в своем уединении»? «Радуется, что обманула меня?» «Гордится бегством»? Какая убогая трактовка. Но иная и не доступна человеку с «секвестированной» эмпатией.

Примерно так же, как и Герман в «Пиковой даме» Чайковского, Вальмон приносит «страшные клятвы»:

«Нет мне ни счастья, ни покоя, пока я не буду обладать этой женщиной, которую ненавижу так же пылко, как и люблю. С судьбой своей я примирюсь лишь в ту минуту, когда стану распорядителем ее судьбы. Тогда, спокойный, удовлетворенный, я увижу, как она, в свою очередь, отдана во власть тех же бурь, которые играют мною в этот миг. И я нашлю на нее еще тысячи других. Я хочу, чтобы надежда и страх, подозрение и уверенность, все беды, изобретенные ненавистью, все блага, даруемые любовью, наполняли ее сердце, сменяясь в нем по моей воле».

Надеюсь, вас не вводит в заблуждение слово» любовь», оброненное Вальмоном? Видимо, он попросту не знает, как идентифицировать всю эту переживаемую им колбасню. То ли ничего подобного раньше он не испытывал, т. к. победы были относительно легки. То ли (и скорее всего) над предыдущими триумфами тоже приходилось попотеть, но эти «достижения» им уже обесценены в типично нарциссическом духе.

Куда важнее для понимания истинного отношения Вальмона к президентше его желание «стать распорядителем ее судьбы», давая ей счастье и отнимая его исключительно по своей прихоти. Итак, его мотив — установление власти над жертвой.

Чтобы настичь ускользнувший трофей, Вальмон использует тактику «опосредованный контроль». Еще в поместье он превентивно приказал своему егерю сойтись с горничной мадам де Турвель и убедить ее снимать копии с писем госпожи. Но девушка отказывается, тогда Вальмон принуждает ее к этому, врываясь в комнату егеря во время интимной сцены и угрожая служанке оглаской и репрессиями. Так он ломает и ее.

Теперь он вновь приказывает егерю шпионить за президентшей, получая нужные сведения, в том числе, и через ее горничную.

«Вы должны осведомлять меня обо всем, что происходит у госпожи де Турвель: здорова ли она, спит ли, грустна или весела, часто ли выезжает и к кому, принимает ли у себя гостей и кто у нее бывает; как она проводит время; раздражительна ли со служанками, особенно с той, которую привозила сюда; что она делает, когда у нее никого нет; если она занимается чтением, то читает ли все время или прерывает чтение, чтобы помечтать; то же самое — если она пишет.
Позаботьтесь также о том, чтобы подружиться с тем из слуг, кто относит ее письма на почту. Почаще предлагайте ему выполнять это поручение вместо него, и в тех случаях, когда он будет соглашаться, отправляйте только те письма, которые покажутся вам незначительными, другие же пересылайте мне, в особенности письма к госпоже де Воланж, если такие попадутся».

В то же время он забрасывает «любимую» письмами, с напускной веселостью информируя маркизу де Мертей о том, что все они остаются без ответа:

«Моя неблагодарная святоша ко мне по-прежнему сурова: я получил обратно четвертое свое письмо. Может быть, не следует говорить — четвертое. Ибо, когда я получил обратно первое, то сразу догадался, что за этим последуют многие другие, и, не желая тратить даром времени, решил изливать свои сетования в самых общих выражениях и не ставить чисел, так что со второй почты туда и сюда ходит одно и то же письмо, и меняется только конверт».

Переживая пробел величия и в глубине души сомневаясь в том, что миссия выполнима, в письмах своей наперснице Вальмон сохраняет хорошую мину и предается мечтам о том, какого блеска достигнет его слава, когда он задерет столь солидный трофей:

«Я покажу президентшу — сей признанный образец добродетели! — уважаемую даже отъявленными распутниками, словом, ту, на кого покуситься никто бы и не подумывал. Я, повторяю вам, покажу ее женщиной, забывшей свой долг и добродетель, жертвующей своей репутацией и двумя годами целомудренного супружества ради счастья понравиться мне, ради опьянения счастьем любить меня и считающей, что за все эти жертвы она достаточно вознаграждена одним словом, одним взглядом, которых ей к тому же и не всегда удается добиться. Я сделаю больше — я ее брошу, и, если у меня окажется преемник, значит, я не знаю эту женщину. Она устоит и перед потребностью в утешении, и перед привычкой к наслаждению, и даже перед жаждой мести. Словом, она будет существовать лишь для меня, и каков бы ни был этот ее путь — короток или длинен, никто, кроме меня, не откроет и не закроет перед ней шлагбаума».

Мечтая обо всем этом, Вальмон, как любой нарцисс, забывает о том, что любовь нормального человека — это не наркотическая зависимость, не рабство. Она не убивает в нем гордости и чувства собственного достоинства...

Встречая непреклонный игнор со стороны президентши, Вальмон понимает, что если у него и остался мало-мальский шанс сокрушить твердыню, то это может произойти лишь при личной встрече. Но ее еще надо добиться.

И тут Вальмон не гнушается уже самыми циничными манипуляциями. Так, он является к уважаемому духовному лицу - отцу Ансельму, которому сообщает о желании уйти в монастырь, но напоследок, мол, ему нужно повидаться с президентшей и испросить ее благословения. Отец Ансельм, обманутый, как и все прочие, организует Вальмону эту встречу. И госпожа де Турвель, столь мужественно игнорировавшая опасного человека, совершает роковую ошибку.

Едва явившись пред ее очи, Вальмон начинает адскую бомбардировку манипуляциями. Он понимает: отсюда он должен выйти только со щитом, иначе нарциссический стыд будет столь велик, что, возможно, и несовместим с жизнью. Или, по крайней мере, с прежней жизнью, где Вальмон благодаря своим «талантам» и репутации мог рассчитывать на вкусное и обильное нарциссическое питание.

Посмотрим, как Вальмон «добивает» жертву.

«Я же продолжал самым нежным тоном: «Значит, правда, что бежали вы от меня?» — «Отъезд мой был необходим». — «Значит, правда, что вы удаляете меня от себя?» — «Так надо». — «И навсегда?» — «Я должна это сделать».

Нет нужды говорить вам, что в течение этого краткого диалога голос влюбленной недотроги звучал сдавленно, а глаза на меня не поднимались. Тогда я, решив, что надо внести некоторое оживление в эту тягучую сцену, с негодующим видом встал и произнес: «Ваша твердость возвращает мне мою. Пусть будет так, сударыня, мы расстанемся; разлука наша будет даже большей, чем вы думаете, и вы сможете сколько угодно радоваться делу рук своих».

Ага! В ход идут уже две манипуляции: «вечная разлука» и резкая перемена тона: от меланхолически-участливого до негодующего с целью дестабилизировать жертву. Виконт «жил и творил» триста лет назад, но как видим, мало чем в своих повадках отличается от героев ваших историй.

«Несколько удивленная укоризной, звучавшей в моем голосе, она пыталась возразить: «Решение, вами принятое...» — начала она. «Оно лишь следствие моего отчаяния, — с горячностью прервал я ее. — Вы пожелали, чтобы я стал несчастным, и я докажу вам, что это удалось вам больше, чем вы рассчитывали». — «Я хочу вашего счастья»,— ответила она. И дрожь в ее голосе выдавала довольно сильное волнение».

Еще одна манипуляция: «ты сама во всем виновата», «погибели моей хочешь», «если бы ты на самом деле хотела моего счастья, то...». И жертва бросается доказывать, что ею движут лишь самые благие намерения...

Ну а теперь самое время дать немного огня. Страсть + отчаяние = отличный рецепт убойного коктейля эмоций.

«Тут я бросился перед ней на колени и вскричал трагическим голосом, который вам хорошо знаком: «Ах, жестокая, может ли быть для меня счастье; если вы его не разделяете? Как могу я обрести его вдали от вас? Нет, никогда, никогда!» Признаюсь, что, зайдя так далеко, я весьма рассчитывал, что мне помогут слезы, но потому ли, что я не сумел достаточно взвинтить себя, потому ли только, что слишком напряженно и неустанно следил за каждым своим движением, — разрыдаться мне не удалось.
И вот за недостатком чувствительности я решил прибегнуть к запугиванию. С этой целью я и продолжал, изменив только звук голоса, но оставаясь в прежней позе: «Здесь, у ваших ног, клянусь я либо обладать вами, либо умереть!» Когда я произносил эти последние слова, взгляды наши встретились. Не знаю, что эта робкая особа увидела или вообразила, что увидела в моих глазах, но она с испуганным видом вскочила с места и вырвалась из моих рук, уже обвивших ее. Правда, я и не пытался ее удержать, так как неоднократно замечал, что сцены отчаяния, разыгрываемые чересчур пылко, становятся, затягиваясь, смешными или же требуют уже подлинно трагического исхода, к чему я отнюдь не стремился. Однако, пока она выскальзывала из моих рук, я пробормотал зловещим шепотом, но так, чтобы она могла меня расслышать: «Итак, значит, смерть!»

Мадам де Турвель, в точности, как и Лиза в «Пиковой даме», принимает эту угрозу за чистую монету:

«Господин де Вальмон поставил меня перед выбором — или его смерть, или его счастье, и я решилась на последнее. Я не хвалюсь и не обвиняю себя: я просто говорю, как обстоит дело», - впоследствии пишет она своей старшей подруге, тетке Вальмона.

Итак, цель достигнута, трофей задран. Упиваясь триумфом, Вальмон уже планирует Ледяной душ:

«... избыток наслаждения, который я пережил в миг победы и чувствую еще сейчас, — лишь сладостное ощущение торжества. Мне нравится такой взгляд на вещи, ибо он избавляет меня от унижения думать, что я могу хоть в малейшей степени зависеть от покоренной мною рабы, что не во мне одном полнота моего счастья и что возможность моя испытывать от него полное наслаждение зависит от какой-то определенной женщины преимущественно перед всеми прочими. И вы можете быть уверены, что я не настолько закабалюсь, чтобы не суметь, шутя, по первой прихоти порвать эти новые узы».

Маркиза, испытывающая некоторую тревогу за этот «особенный» роман и ошибочно считающая чувства Вальмона любовью (основываясь на длительности «проекта», разнообразии использованных тактик, более сильной идеализации — и, конечно, своем психопатическом непонимании сути настоящей любви) подначивает Вальмона поскорее врубить Ледяной душ.

Еще во время «охоты» она побуждает его воспользоваться первым же случаем, чтобы уложить президентшу в постель и поскорее поставить новую галочку в дон-жуанском списке. То есть, стремится низвести роль президентши в его жизни до «обычного», «проходного» трофея. Зачем ей это нужно — я объясню, когда буду разбирать «дружбу» Вальмона и Мертей.

Итак, маркиза подначивает его поскорее врубить Ледяной душ, посмеиваясь над его «любовью». Но Вальмон пока наслаждается триумфом и небывалым притоком нарцресурса — обожание президентши (не абы кого, а трофея «высшей марки»!) столько велико и искренне, что Вальмон получает наилучшие отражения, и его грандиозность взлетает до небес.

Но не надо забывать, что психопатка Мертей так же, как и Вальмон, жаждет управлять своей «жертвой»: осчастливливать и фрустрировать ее, исходя из желаний своей левой пятки. Избыточное «счастье» Вальмона (и, кстати, президентши) вызывает в ней огромную зависть и ощущение потери контроля над ним. Эге, думает она, таким образом я дотанцуюсь до пробела величия, а это пипец как неприятно...

Вальмон тоже закусывает удила:

«Вы считаете меня влюбленным, порабощенным, вы думаете, что если я так добивался успеха, то мне дорог самый предмет? Ах, нет, слава богу, я еще не пал так низко и берусь вам это доказать. Да, я докажу это, хотя бы и за счет госпожи де Турвель, и тогда у вас уж, наверно, не останется никаких сомнений.
И наконец — хотите знать истинную причину моего упорства в этом деле? Вот она. Женщина эта по природе своей робка; в первое время она беспрестанно сомневалась в своем счастье, и этого было достаточно, чтобы спугнуть его, вследствие чего я лишь сейчас едва начинаю выяснять, как далеко простирается моя власть над такого рода женщинами. А мне ведь очень любопытно было узнать это, подходящий же случай подвертывается не так легко, как можно думать».

Смотрите, как интересно: манипулятор вынуждает манипулятора оправдываться, и он оправдывается, как самая «обычная» жертва. Вместо того, чтобы сказать: «А вот уж это, маркиза, не ваше собачье дело».

«Мне же хотелось для своих наблюдений найти женщину нежной и чувствительной души, для которой любовь стала бы всепоглощающей и которая в самой любви видела бы лишь возлюбленного: в ней чувство, уклоняясь от обычного пути, шло бы от сердца к желанию, и я, например, видел, как такая женщина (притом не в первый день) после наслаждения лила слезы, а через мгновение вновь предавалась страсти из-за какого-нибудь моего слова, нашедшего отзвук в ее душе.

Наконец, мне надо было, чтобы ко всему этому присоединялось и природное чистосердечие, ставшее настолько привычным, что его уже не преодолеть и что оно не дает скрыть ни единого чувства, живущего в сердце. Вы должны согласиться, что подобные женщины встречаются очень редко, и я уверен, что, если бы не эта именно женщина, другой такой я, быть может, никогда бы уже не встретил.

Поэтому было бы неудивительно, если бы я оставался верен ей больше, чем какой-либо другой женщине. Если для наблюдений моих, которые я произвожу с ее помощью, нужно, чтобы я сделал ее счастливой, совершенно счастливой, почему я должен от этого отказываться, в особенности раз это мне помогает вместо того, чтобы препятствовать? Но если ею занят мой ум, значит ли, что сердце мое порабощено? Нет, конечно. Вот почему, хотя я и впрямь дорожу этим приключением, оно не помешает мне искать других и даже пожертвовать им чему-либо более приятному».

Отписав это письмо, Вальмон, тем не менее, устраивает президентше Ледяной душ. Он боится не оправдать ожиданий многоуважаемой им маркизы, а, значит, получить очень неприятные отражения, чреватые для него очередным переживанием нарциссического стыда.
Итак, «сбылась мечта идиота»: президентша обожает Вальмона и дарит ему наилучшие отражения. Вот почему нарциссами столь любимы «чувствительные», как они их называют, трофеи. Ведь именно они силой и многогранностью своих чувств могут дать «наркоманам», коими являются нарциссы, наиболее сильный «приход».

Поэтому что же удивительного в том, что Вальмон хочет «продлить очарованье». Но «труба зовет»: маркиза, вся в зависти и непонятках (а как же, ведь ей предпочли «обычную» женщину), потешается над ним все сильнее. И Вальмон предпринимает первый Ледяной душ:

«Вальмон... Вальмон больше не любит меня и никогда не любил. Любовь так не уходит. Он обманывает меня, предает, оскорбляет. На меня обрушились все несчастья, все унижения, какие только могут быть, и исходят они от него!» - рассказывает президентша в письме подруге.

Обратите внимание, насколько правильно она понимает ситуацию. Вот эти, первые мысли — наверно, голос нашего внутреннего распознавателя психопатологии - они часто и есть самые верные. Президентша ясно видит, что источник проблем — не она, а Вальмон. И что она ничем не «заслужила» такой перемены с его стороны. А вот дальше, увы, начинает проскальзывать типичная рационализация - президентша пробует «искать в себе».

Итак, посмотрим на Ледяной душ в исполнении Вальмона. Который грянул через 2,5 недели после триумфа (я специально обратила внимание на даты писем).

«Вальмон зашел ко мне в пять часов и никогда еще не казался мне более нежным! Он дал мне понять, что мое намерение ехать в гости ему неприятно, и вы сами понимаете, что вскоре я переменила решение и осталась дома. Однако часа через два и вид его и тон заметно изменились. Не знаю, может быть, у меня вырвалось что-либо такое, что ему не понравилось».

Вот она, первая попытка рационализации: почему одухотворенный лик сменился козьей мордой. Не я ли виновата? Не обидела ли какой бестактностью эту ранимую личность?

«Как бы то ни было, через некоторое время он заявил, что совсем позабыл об одном деле, вынуждающем его покинуть меня, и удалился».

Президентша смутно расстроена и сбита с толку «загадочным» поведением Вальмона. Но пока она в замешательстве и пытается убедить себя, что ничего страшного не происходит. Однако через час сталкивается с каретой Вальмона, в которой тот находится с куртизанкой Эмили. Президентша понимает, что ошибки быть не может: ею пренебрегли, чтобы встретиться с другой!

«Каково же было мое изумление, когда рядом с ним я увидела особу, хорошо известную в качестве девицы легкого поведения! Вероятно, вам нелегко будет поверить, что эта девица, которой он, видимо, самым гнусным образом все обо мне рассказал, продолжала смотреть в окно кареты прямо на меня и при этом громко, вызывающе хохотала».

Разумеется, все это можно было истолковать только однозначно, что президентша и делает, немедленно направляя Вальмону письмо о разрыве.

“Наверно, сударь, после того, что произошло вчера, вы не рассчитываете
больше быть принятым у меня да и не очень к этому стремитесь!
(…)
Признаюсь, что с моей стороны ошибкой было проникнуться к вам доверием,
жертвами которого оказалось до меня столько других женщин. В этом я обвиняю
лишь себя. Однако я полагала, что, во всяком случае, не заслуживаю того,
чтобы вы отдавали меня на осмеяние и позор. Я думала, что, пожертвовав ради
вас всем и потеряв из-за вас одного право на уважение со стороны других
людей и даже на самоуважение, я могла рассчитывать, что вы-то не станете
судить меня строже, чем общество, в чьих глазах существует все же огромная
разница между женщиной, виновной в слабости, и женщиной, вконец испорченной.
Вот почему я упоминаю здесь лишь о тех проступках ваших, которые всегда и
всеми осуждаются. О проступках против любви я умалчиваю: вашему сердцу все
равно не понять моего. Прощайте, сударь».

Однако Вальмон не спешит развеять сомнений президентши. Он целенаправленно некоторое время держит ее в подвешенном состоянии, доводя до отчаяния.

«Еще до полуночи слуга мой возвратился с сообщением, что кучер вернулся один и сказал ему, что хозяин не будет ночевать дома, - пишет мадам де Турвель подруге. - Утром я рассудила, что мне остается лишь одно — вторично потребовать возвращения всех моих писем и просить Вальмона больше у меня не бывать. Я и дала соответствующие распоряжения, но они, видимо, были совершенно излишни: уже около полудня, а он еще не явился, и я не получила от него хотя бы записки».

Обычно после первого Ледяного душа перверзник стремится поскорее примириться с жертвой. Он понимает, что протянешь подольше или недодашь сахару — все завершится разрывом. Поэтому нарцисс предпринимает сахарное шоу и включает газлайтинг на тему «ты все неправильно поняла, глупышка».

«Мне только что вручили, сударыня, ваше письмо. Я содрогнулся, прочтя
его, и у меня едва хватает сил написать ответ. Какого же вы обо мне ужасного
мнения! Ах, конечно, я совершал проступки такие, каких не прощу себе всю
жизнь, даже если бы вы покрыли их своей снисходительностью. Но насколько же
всегда было чуждо моей душе то, в чем вы меня упрекаете! Как, это я унижаю,
оскорбляю вас, я, который чтит вас не меньше, чем любит, который узнал
чувство гордости лишь в тот миг, когда вы сочли его достойным себя? Вас
ввели в заблуждение внешние обстоятельства, и я не отрицаю, что они могли
быть против меня. Но разве в сердце вашем не было того, что нужно для борьбы
с заблуждением? И почему оно не возмутилось от одной мысли о том, что может
на меня сетовать? А вы поверили! Значит, вы не только сочли меня способным
на такую гнусность и безумие, но у вас даже возникла мысль, что жертвой его
вы стали из-за своей доброты ко мне! Ах, если вы себя считаете до такой
степени униженной любовью, то до чего же я низок в ваших глазах!»

Я, честно говоря, с трудом продираюсь сквозь эти витиеватости. Однако за ахами «оскорбленного» виконта явственно проглядывает попытка навесить на президентшу чувство вины. Видите ли, она посмела счесть его способным на гнусность и безумие! Да как она могла!...

А дальше он «чистосердечно» признается в том, что действительно провел ночь с Эмили. Но ведь по уважительным причинам! И отчасти даже... по вине президентши!

«Нужно ли говорить о событиях, которые я хотел бы предать полному забвению? Нужно ли задерживать ваше внимание - да и мое тоже - на миге заблуждения, которое я
хотел бы искупить всей своей остальной жизнью, - причина его мне самому еще
не совсем ясна, и воспоминание о нем всегда будет для меня унизительным и
постыдным?
(...)
И все же - кто поверил бы? - первопричиной этого происшествия было то
всемогущее очарование, которое я испытываю, находясь подле вас. Именно оно
заставило меня позабыть о важном деле, не терпевшем отлагательства. Я ушел
от вас слишком поздно и не встретился с человеком, которого искал. Я
надеялся застать его в Опере, но и эта попытка оказалась тщетной. Там
находилась Эмили, которую я знал в дни, когда не имел никакого представления
ни о вас, ни о настоящей любви.

У Эмили не было кареты, и она попросила меня подвезти ее - она жила в двух шагах от театра. Я не придал этому никакогозначения и согласился. Но тогда-то мы с вами и встретились, и я тотчас же почувствовал, что вы можете поставить мне это в вину. Страх вызвать ваше неудовольствие или огорчить вас имеет надо мной такую власть, что его нельзя
не заметить, и на него, действительно, вскоре обратили внимание. Признаюсь,
что он даже вынудил меня попросить эту девицу не показываться. Но
предосторожность, вызванная моей любовью, обратилась против любви.
Привыкшая, подобно всем таким женщинам, считать свою власть, всегда
незаконную, прочной лишь тогда, когда ею можно злоупотребить, Эмили,
конечно, решила не упускать столь блестящей возможности. Чем больше замечала
она, что мое замешательство усиливается, тем больше старалась она, чтобы ее
увидели в моей карете. А ее безумный смех, из-за которого я теперь краснею
при одной мысли, что вы хоть на мгновение могли счесть себя его причиной,
вызван был лишь моей жестокой мукой, проистекавшей опять же от моей любви и
уважения к вам.

До сих пор я, как мне кажется, более несчастен, чем виновен, и те
проступки, единственные, о которых вы упоминаете и которые всегда и всеми
осуждаются, - их не существует, и за них меня укорять нельзя. Но напрасно
умалчиваете вы о проступках против любви. Я не стану этого делать: нарушить
молчание вынуждают меня слишком важные соображения.

Этим своим поступком, для меня самого невероятным, я смущен и пристыжен
настолько, что мне крайне мучительно напоминать о нем. Проникнутый сознанием
вины, я готов был бы нести за нее кару или же дожидаться поры, когда время,
моя неиссякаемая нежность и мое раскаяние принесут мне ваше прощение. Но как
могу я молчать, раз то, что мне остается сказать вам, важно именно для вас,
касается ваших чувств?

Не подумайте, что я ищу каких-либо уверток, чтобы оправдать или
прикрыть свою вину: нет, я ее признаю! Но я не признаю и никогда не признаю,
что это унизительное заблуждение может быть сочтено преступлением против
любви. Что может быть общего между порывами чувственности, минутным
ослеплением, которое вскоре сменяется стыдом и раскаянием, и чистым
чувством, способным возникнуть лишь в душе, исполненной нежности,
поддерживаться лишь уважением и в конце концов дать полное счастье? Ах, не
унижайте таким образом любви. А главное - бойтесь унизить себя, смотря с
единой точки зрения на вещи несоединимые. Предоставьте женщинам низким,
падшим страшиться соперничества, которое, как они невольно чувствуют, всегда
им угрожает, и ощущать муки ревности настолько же жестокой, сколь и
унизительной; но вы, вы отвращайте свой взор от того, что может его
осквернить, и, чистая, как божество, карайте, подобно ему же, за
оскорбления, оставаясь к ним нечувствительной».

Ага-ага, продолжение песни «тынитакая, как все». И я, конечно, буду тебе изменять с «низкими женщинами», но ты в своем величии не должна на это обижаться, ведь это тебя унизит. Но ты ведь выше этого, не так ли? А я как честный порядочный человек — неужели ты в этом сомневаешься, детка? - обязуюсь тебе докладывать о всех своих грехопадениях. Ведь между любящими людьми не должно быть секретов, не так ли?

Бредовая логика! Но работает... Наверно, жертва, запутавшаяся в демагогии и словоблудии перверзного, интуитивно выхватывает из этого потока сознания лишь уверения в любви.

«Вы ищете, чем бы покарать меня, я же прошу у
вас утешений, и не потому, что заслуживаю их, а потому, что они мне
необходимы, и получить их я могу только от вас».

Аттракцион неслыханной наглости: я только что провел ночь с другой, поэтому... срочно нуждаюсь в утешениях «достойной» женщины. «А ты меня грузишь разборками». Вместо того, чтобы понять-простить.

«Если вдруг, забыв о моей и о своей собственной любви и не дорожа более
моим счастьем, вы, напротив, желаете ввергнуть меня в верную муку - это ваше
право: наносите удар».

Переводим: «ты сама этого хотела», «это твой выбор».

«Но если, проявляя снисходительность или отзывчивость,
вы все же вспомните о нежности, соединявшей наши сердца, о страстном
томлении душ, вечно возрождающемся и все более и более жгучем, о сладостных
и счастливых днях, которыми каждый из нас был обязан другому, о всех
радостях, которые дает одна любовь, - может быть, вы предпочтете употребить
свою власть на то, чтобы воскресить все это, вместо того, чтобы уничтожать».

Переводим: докажи мне, что ты действительно мудрая, великодушная и достойна быть моей Прекрасной Дамой. А если ты сейчас будешь упорствовать в своем желании расстаться, то что ж, я просто с невыносимой болью признаю, что в очередной раз ошибся. Что ты — такая же, как те, другие, «обычные» женщины. Ревнивая, истеричная собственница.

«Что мне сказать вам еще? Я все потерял, и все потерял по своей же вине. Но я
все могу обрести вновь, если на то будет ваша благая воля. Теперь вам
решать».

Переводим: я тебя ни к чему не принуждаю, ты сама примешь нужное мне решение и будешь нести за него ответственность.

И вот уже президентша пишет подруге:

«Да, все забыто, прощено, лучше того — восстановлено. Скорбь и тоска сменились спокойствием и отрадой. О, как мне выразить тебя, радость моего сердца! Вальмон не виноват. Нельзя быть виноватым, когда любишь так, как он. Тяжкие, оскорбительные для меня проступки, в которых я его обвиняла с такой горечью, — он их не совершал, а если в одном-единственном пункте я должна была выказать снисходительность, то разве не было и с моей стороны несправедливостей, которые надлежит искупить?»

Как видим, ночь у Эмили понята и прощена — ведь президентша и сама не святая. Стало быть, в своей рефлексии и рационализации она уже накопала в себе достаточно прегрешений, чтобы счесть измену Вальмона соразмерным ответом на них.

Меж тем, Вальмон цинично веселится, отписывая маркизе, каким образом срежиссировал Ледяной душ:

«...я принял смелое решение и под довольно пустяковым предлогом покинул
свою прелестницу, крайне изумленную и, несомненно, в еще большей степени
огорченную. Я же преспокойно отправился в Оперу на свидание с Эмили, и она
может отчитаться перед вами в том, что до нынешнего утра, когда мы
расстались, ни единое сожаление не смутило наших утех.
(...)
Не успели мы с Эмили, сидевшей со мной в карете, отъехать за четыре дома от Оперы, как с нами поравнялась карета суровой святоши и, вследствие образовавшегося
затора, простояла рядом с нашей минут семь-восемь. Мы видели друг друга, как
в ясный полдень, и избежать этого не было никакой возможности.

Но это еще не все: мне пришло в голову сообщить Эмили, что эта дама -
та самая, которой я писал пресловутое письмо (вы, может быть, припомните эту
мою выходку, когда сама Эмили служила пюпитром). Она-то этого не забыла и,
смешливая по натуре, не успокоилась, пока не нагляделась вдосталь на эту, по
ее выражению, ходячую добродетель, хохоча при этом так непристойно, что
можно было действительно выйти из себя».

Как видим, президентша все поняла абсолютно правильно. На будущее: прислушивайтесь к своей первой реакции на чьи-то слова и поступки. Не бывает так, что мы начинаем «истерить» и «истерим» несколько дней подряд из-за «ерунды».

«Итак, на суровую записку я ответил пространным и весьма чувствительным
посланием. Я привел обстоятельнейшие объяснения, а чтобы они были приняты за
чистую монету, решил опереться на любовь. Мне это уже удалось. Только что я
получил вторую записку, по-прежнему весьма суровую и подтверждающую разрыв
навеки, как и следовало ожидать, но тон ее, однако, иной.
(...)
Состоялось самое полное примирение. Вместо упреков и недоверия оно породило новые ласки, что теперь уже передо мною извиняются, и я получаю возмещение за то, что была заподозрена моя невинность».

Таким образом, Вальмон намеренно вгоняет президентшу в вину и наслаждается тем, как абсолютно невиновный человек заглаживает перед ним свою «бестактность» и, по сути, признается в своей «истеричности». Ну а как же не истеричность, если «ни с того, ни с сего» на тебя обрушиваются с обвинениями и объявляют о разрыве?..

Представления мадам де Турвель о любви и верности кардинально расходятся с вальмоновскими. Но она уже начинает сомневаться в правильности своих взглядов. Может, она недостаточно «мудра», раз хочет от любимого верности? Отстала от жизни? Так начинается запущенная нарциссом сдача своих границ, потеря своей личности, когда человек шаг за шагом «пересматривает» - а попросту предает - свои принципы.

«Ведь вы сами говорите, что у мужчин неверность еще не означает непостоянства, - ищет президентша поддержки у старшей подруги. - Это вовсе не значит, что я не понимаю, до какой степени это различие, хотя бы оно и было узаконено мнением общества, оскорбляет истинную чувствительность. Но моей ли чувствительности жаловаться, когда еще сильнее страдают чувства Вальмона? Я-то забываю его проступок, но не думайте, что он
прощает его себе сам или находит какое-нибудь утешение».

Жертва готова поступиться своей оскорбленной чувствительностью и даже несколько конфузится из-за того, сколь «чрезмерна» эта чувствительность. Ведь перверзник как дважды два доказал ей, что надо быть «мудрее», снисходительнее, прощать заблудших. «Ведь прощают только сильные, не так ли?»

Проходит 12 дней, и на голову президентши обрушивается следующий Ледяной душ — уже убийственно ледяной и почти не оставляющий ей лазеек истолковать его иначе. Она получает от Вальмона письмо, состряпанное для него маркизой.

«Все приедается, мой ангел, таков уж закон природы: не моя в том вина.
И если мне наскучило приключение, полностью поглощавшее меня четыре гибельных месяца, - не моя в том вина.

Если, например, у меня было ровно столько любви, сколько у тебя добродетели - а этого, право, немало, - нечего удивляться, что первой пришел конец тогда же, когда и второй. Не моя в том вина.

Из этого следует, что с некоторых пор я тебе изменял, но надо сказать, что к этому меня в известной степени вынуждала твоя неумолимая нежность. Не моя в том вина.

А теперь одна женщина, которую я безумно люблю, требует, чтобы я тобою пожертвовал. Не моя в том вина.

Я понимаю, что это - отличный повод обвинить меня в клятвопреступлении. Но если природа наделила мужчин только искренностью, а женщинам дала упорство, - не моя в том вина.

Поверь мне, возьми другого любовника, как я взял другую любовницу. Это хороший, даже превосходный совет. А если он придется тебе не по вкусу, - не моя в том вина.
Прощай, мой ангел, я овладел тобой с радостью и покидаю без сожалений: может быть, я еще вернусь к тебе. Такова жизнь. Не моя в том вина».

Получив это письмо, мадам де Турвель переживает нервное потрясение и уезжает в монастырь, где тут же заболевает — у нее высокая температура и бред. Такова работа мощного гнева. Гнева, который жертва уже не сдерживает. Кстати, об этой особенности организма — реагировать на моральное насилие подъемом температуры — я узнала совсем недавно. На несколько часов температура поднималась до 37,2-37,5.

Подобная же реакция была у последней жены Марата Башарова. После того, как она дала интервью для программы Малахова у себя на квартире, она не смогла явиться в студию. Поскольку в этот же вечер слегла с высокой температурой. Исповедь телевизионщикам породила новый прилив сильного гнева...

«Сорвана завеса, сударыня, на которой написана была обманчивая картина моего счастья. Роковая правда открыла мне глаза, и я вижу перед собой неминуемую близкую смерть, путь к которой лежит между стыдом и раскаянием, - пишет президентша подруге.

Вальмон же испытывает противоречивые чувства. С одной стороны, он красуется перед маркизой:

«Я ведь не так давно говорил вам, что, вопреки всем вашим тревогам, возвращусь на сцену большого света лишь в ореоле новой славы. Пусть же они покажутся, строгие критики, обвинявшие меня в том, что я поддался мечтательной и несчастной любви, пусть они похвалятся более стремительным и блестящим разрывом».

С другой же стороны, он крепко опасается, что Ледяной душ был чрезмерно холоден, и он навсегда потерял президентшу. Ведь жертва дает совсем не ту реакцию, которую он прогнозировал...

«Решение, которое она приняла, конечно, льстит моему самолюбию, но мне досадно, что она нашла в себе достаточно силы, чтобы так отдалиться от меня. Значит, между нами могут быть не только те препятствия, которые поставил бы я сам! Как, если бы я захотел снова сблизиться с нею, она могла бы не захотеть? Что я говорю? Она могла бы не испытывать такого желания? Не считать нашей близости высшим для себя блаженством? Да разве так любят?»

Как видим, «навсегда бросая» и вновь возвращая нас, перверзник упивается своей властью. Ведь пока ему удается успешно пинговать — он продолжает считать себя нашим «повелителем». Поэтому лучший способ расстроить планы перверзного — игнорировать пинги. Игнорировать раз за разом, а не дабы «набить себе цену».

«И вы полагаете, прелестный друг мой, что я должен это стерпеть? Разве не смог бы я, например, и разве не было бы лучше попытаться вернуть эту женщину к мысли о возможности примирения, которое всегда желанно, пока есть надежда? (…) Я мог бы сделать такую попытку, не придавая этому особого значения».

Меж тем, президентша находится на грани жизни и смерти. Когда к ней является подруга, которая все это время тщетно пыталась ее предостеречь от контактов с «раскаявшимся распутником», нашей героине остается сказать лишь одно: «Я умираю потому, что не поверила вам».

А Вальмон предпринимает пинги. Он пытается достучаться до президентши через ее подругу, чем обескураживает даже ее, не имеющую ни малейших иллюзий на его счет:

«Я получила письмо от господина де Вальмона, которому заблагорассудилось
избрать меня своей наперсницей и даже посредницей между ним и госпожой де
Турвель: он тоже написал ей письмо, присовокупив его к адресованному мне.
(...)
Но что скажете вы об этом отчаянии господина де Вальмона? Прежде всего - верить ли ему или он хочет всех до конца обманывать?»

Пишет он и напрямую президентше, но она отказывается читать его письма. Ее состояние ухудшается, и в бреду она диктует ему ответ. Который Вальмон никогда не прочитает:

«Существо жестокое и зловредное, неужели не перестанешь ты преследовать
меня? Мало тебе того, что ты измучил меня, опозорил, осквернил? Ты хочешь
отнять у меня даже покой могилы? Как, и в этой обители мрака, где бесчестье
заставило меня похоронить себя, нет для меня отдыха от мук и надежды? Я не
молю о пощаде, которой не заслуживаю: чтобы я могла страдать, не жалуясь,
достаточно, чтобы муки не превышали моих сил. Но не делай моих терзаний
невыносимыми. Пусть остаются страдания, но освободи меня от жестокого
воспоминания об утраченных радостях. Раз ты отнял у меня их, не воссоздавай
перед моим взором их горестный образ. Я была невинна и спокойна; увидела
тебя - и потеряла душевный мир, услышала тебя - и стала преступницей.

Где друзья, которые любили меня, где они? Мое несчастное положение
приводит их в ужас. Никто из них не решается ко мне приблизиться. Меня
угнетают, а они оставляют меня без помощи! Я умираю, и никто меня не
оплакивает. Мне отказано в малейшем утешении.
(...)
Я страдаю из-за него и одновременно от него. Тщетно стремлюсь я
бежать от него: он преследует меня, он тут, он не дает мне покоя. Но как он
не схож с самим собой! Во взорах его нет ничего, кроме ненависти и
презрения, на устах лишь хула и укор. Руки его обвивают меня, но лишь для
того, чтобы разорвать на части. Кто избавит меня от его варварской
свирепости?
(...)
Оставь же меня, жестокий! Какая новая ярость вспыхнула в тебе? Или ты
боишься, как бы хоть одно нежное чувство не проникло мне в душу? Ты
удваиваешь мои муки, ты вынуждаешь меня ненавидеть тебя. О, как мучительна
ненависть! Как разъедает она сердце, которое ее источает! Зачем вы мучите
меня? Что вы можете еще сказать мне? Разве не вы сделали невозможным для
меня и слушать вас и отвечать вам? Не ожидайте от меня больше ничего.
Прощайте, сударь».

Мадам де Турвель умирает на следующий день после гибели Вальмона на дуэли. Если бы не эта трагическая развязка, то кто знает: может, настойчивый пинг Вальмона и увенчался бы успехом...

В следующем посте я разберу «дружбу» Вальмона и маркизы де Мертей.