Таня Танк

У нарциссов все отношения - романтические, дружеские, рабочие - складываются по одному сценарию. Поначалу, на волне идеализации - дружба взасос и «мы с Тамарой ходим парой». Затем подкатывает первое обесценивание… а дальше как ни трепыхайся нарциссов партнер, какие планки ни бери, как свою ценность ни доказывай — нарцисс будет все больше скрежетать зубами и безжалостнее обесценивать.

Отношения наших героев поначалу складывались как страстная дружба дебютанта Брюсова и «первого поэта России» Бальмонта, затем перешли в фазу дружбы-вражды и закончились полным отчуждением поэтов друг от друга. Кстати, подобным образом вспыхнула и сгорела дружба Александра Блока и Андрея Белого. И в обоих случаях все началось с боготворения и преклонения...

«Я унижен, забит, загнан...»

Бальмонтовед Александр Романов разделил отношения Брюсова и Бальмонта на четыре периода и подсчитал, кто и сколько кому написал писем за каждый отрезок времени. Одни эти цифры говорят о многом. В первом периоде (1894–1900) Брюсов написал Бальмонту 43 письма, а тот ему — всего четыре. Расстановка ролей в дуэте очевидна: Бальмонт — талант, Брюсов — поклонник.

Поэты познакомились в сентябре 1894 года, и 21-летний Брюсов прилип к 27-летней восходящей звезде, только что громко заявившей о себе поэтическим сборником «Под северным небом» (на фото слева). Сам Брюсов на этот момент был почти никем - самопровозглашенным отцом русского символизма, готовящимся издать первый сборник «Русские символисты», который, как мы помним, состоял преимущественно из его стихотворений под разными псевдонимами.

Правда, в 1895 году он выпустил свой первый сборник «Chefs d’oeuvre» («Шедевры»). Но стихи раскритиковали - рецензенты нашли, что опусы Брюсова далеко не шедевральны.

Первые три года дружба поэтов представляла собой преклонение Брюсова перед талантом Бальмонта, нередко он прямо подражал ему (эту подражательность многие отмечали и у более позднего Брюсова). Это была самая настоящая нарциссическая идеализация, завистливая, с параллельным обесцениванием себя.

Бальмонт, видимо, пытался снизить накал брюсовской зависти — в первую очередь, для спокойствия «дорогого Валерия». Видимо, с тех пор и зазвучала у них тема своей избранности — не каждого самого по себе, а именно тандема. Наверно, Бальмонт полагал, что такой щедрый аванс незадачливому дебютанту-другу хоть как-то приподнимет его самооценку и сгладит его переживания зависти. Однако формат «две звезды» для нарцисса неприемлем: он может находиться или снизу, или сверху, и никогда — вровень с вами.

О том, как колбасит Брюсова, можно судить по перемене его настроений в отношении Бальмонта. 19 июня 1896 года он пишет критику Петру Перцову: «…с недавних пор у нас начала образовываться школа в поэзии. Я говорю о школе Бальмонта. О, как этому можно радоваться! Я готов радоваться всем сердцем».

Да, радоваться можно, но… не получается! Чужой талант и слава делают зависть нестерпимой, и Брюсов, судя по всему, скатывается в нарциссический стыд. В июле 1896-го он пишет Станюковичу:

«Последний год, который я прожил – 95/96 – был чуть ли не самым жалким годом моей жизни. Я был до такой степени унижен, забит, загнан, что потерял всякую веру в себя, стыдился своих стихов и, прочтя Бальмонта, сказал сам себе “да! вот поэзия!” Потом, немного оправившись, я решился по крайней мере не показывать другим своего состояния…»

«Что-то порвалось в нашей дружбе...»

Первое брюсовское обесценивание Бальмонта, о котором мы имеем свидетельство, относится к 1897 году. В августе Бальмонт опубликовал свои оксфордские лекции о русской литературе, и Брюсов отписал ему: «почти ни с чем не согласен, хотя всё очень красиво. Это, конечно, не критика, а поэтические картинки, более или менее полно передающие характер отдельных поэтов. Мне теперь чужды некоторые из Ваших приёмов…»

На этом остановлюсь подробнее. В нормальных отношениях мы не стремимся, чтобы партнер полностью разделял наши взгляды, если, конечно, это не принципиальные мировоззренческие вопросы. Творческие методы к таким вопросам, на мой взгляд, не относятся. И если мой друг, например, любит Малевича, который мне никак, а мне нравятся Репин и Левитан, к которым прохладен он — все это не повод для взаимного обесценивания и охлаждения.

У нарцисса все иначе. В своем слиянии с объектом зависти он хочет, чтобы тот был его продолжением, «близнецом» - нарциссическим расширением. Поэтому малейшее «инакомыслие» нарцисс воспринимает очень болезненно и неосознанно использует как повод свергнуть вас с надуманного пьедестала или — если это первые обесценивания — несколько понизить в ранге.

С 1897 года у Брюсова стало нарастать обесценивание Бальмонта.

"Наши встречи были холодными, - пишет Брюсов в дневнике в ноябре-декабре 1897-го. - Что-то порвалось в нашей дружбе, что уже не будет восстановлено никогда. Я сам знаю, что я ушел от его идеала поэта".

(Опять же: можно подумать, что в нормальной дружбе необходимо соответствовать некому идеалу поэта, имеющемуся у твоего друга! )

Несмотря на нарастающее отчуждение, Брюсов продолжает педалировать тему, что он и Бальмонт — некие избранные двое. Здесь мы видим два в одном: нарциссическое слияние с объектом зависти + противопоставление себя всей прочей «мелкоте, дряни, сволочи», как позднее выразится Бальмонт. В очередном посвящении Бальмонту 6 декабря 1898 года Брюсов вновь обыгрывает тему их «близнецовости»:

Я знаю беглость Ночи и Зимы,
Молюсь уверенно Заре и Маю.
Что в будущем восторжествуем мы,
Я знаю.

Я власть над миром в людях прозреваю.
Рассеется при свете сон тюрьмы,
И мир дойдет к предсказанному раю.

Не страшно мне и царство нашей тьмы:
Я не один спешу к иному краю,
Есть верный друг в пути! - что двое мы,
Я знаю!

«В Брюсове заговорил дух соперничества, к которому примешались ревность и чувство зависти - в этом он признается сам в одной из дневниковых записей, - пишут Павел Куприяновский и Наталья Молчанова в книге «Бальмонт». - Все это временами будет омрачать отношения поэтов, хотя до вражды дело долго не доходило во многом благодаря доброжелательности и великодушию Бальмонта».

Но никакая доброжелательность и великодушие не могут нейтрализовать зависть нарцисса и остановить невольное разрушение отношений.

«Отчётливей начинают звучать ноты отчуждённости и противостояния, свидетельствуя об осложнении отношений к лету 1899-го, когда во время нечастых личных встреч возобновлялись их словесные «пикировки», - пишет Александр Романов. - Сам Бальмонт, вспоминая через десяток лет об этом периоде, назовёт и мотивы: «чтобы поиграть рапирами слов и кинжалами понятий, блеснуть, проблистать, переблестеть, завлечь, усмехнуться, уйти»…

По осени 1899 года Брюсов посвящает «другу» стихотворение:

Угрюмый облик, каторжника взор!
С тобой роднится веток строй бессвязный,
Ты в нашей жизни призрак безобразный,
Но дерзко на нее глядишь в упор.

Ты полюбил души своей соблазны,
Ты выбрал путь, ведущий на позор;
И длится годы этот с миром спор,
И ты в борьбе — как змей многообразный.

Бродя по мыслям и влачась по дням,
С тобой сходились мы к одним огням,
Как братья на пути к запретным странам,

Но я в тебе люблю, — что весь ты ложь,
Что сам не знаешь ты, куда пойдешь,
Что высоту считаешь сам обманом.

«В этом "демоническом портрете" было что-то и от истинного Бальмонта того времени, а что-то звучало как явный "перехлест", диктуемый соперничеством, ревниво-завистливыми чувствами Брюсова, стремившегося уязвить "брата" ("весь ты ложь"). Но до поры до времени Брюсов скрывал эти чувства ради устремления "к одним огням", - считают Куприяновский и Молчанова.

Словно испугавшись, не перегнул ли он палку, Брюсов почти сразу же пишет новые строки, обращённые к «другу и брату», как бы пытаясь уверить его в своём неизменно дружеском расположении:

Я люблю в твоих стихах
Смутный сумрак, жадный страх,
Вспышки всемогущих слов
И тяжёлый стук оков…

Как все знакомо! Куснуть — и тут же завилять хвостом: «На что ты обиделась? Что я такого сделал?» Но Бальмонт уже давно чувствует дискомфорт из-за учащающихся нападок «друга», хотя пока еще пытается смягчить его злость, убедить, что для нее нет причины. На этот раз он посвящает Брюсову стихотворение "Ожесточенному":

Я знаю ненависть, и, может быть, сильней,
Чем может знать ее твоя душа больная,
Несправедливая и полная огней
Тобою брошенного рая.

С врагами - дерзкий враг, с тобой - я вечно твой,
Я узнаю друзей в одежде запыленной,
А ты, как леопард, укушенный змеей,
Своих терзаешь, исступленный!

«Мы связаны: ты — мой!»

А Брюсова все больше раздирает зависть. Ревностно выискивает он в рецензиях похвалы Бальмонту и видит их даже там, где они иллюзорны. Так, некий критик довольно низко оценивает сборник «Раздумья», в котором участвуют Бальмонт, Брюсов и еще два поэта, но все же из всех четверых выделяет Бальмонта. Даже такая условная похвала бесит Брюсова.

«Новой «шпилькой», полагаем, явилась и статья некоего Эно «Наши молодые поэты: Краткие характеристики», где в числе прочих о Бальмонте как самостоятельном поэте, «достигшем известности прекрасными переводами из Шелли», сказано: ударившись «в начале своей деятельности в декадентство, от которого, кажется, он теперь отрёкся и пишет общечеловеческим языком об общечеловеческих вещах»; о Брюсове нет и словечка», - пишет Александр Романов.

Однако не стоит думать, что Бальмонта сплошь и рядом восхваляли, а Брюсова — поносили. Романов приводит примеры рецензий, где, наоборот, Брюсов перечислялся в числе видных поэтов современности, а о Бальмонте умалчивалось. То есть, и Брюсов получал свою — немалую! — толику дифирамбов. Но как мы знаем, потребность нарцисса в ресурсе ненасыщаема. Поэтому даже если его похвалят в 99 рецензиях, а в одной положительно отзовутся о «друге», нарцисс будет чувствовать себя ничтожеством.

Болезненными для Брюсова были и намеки рецензентов на то, что он подражает Бальмонту. Критик Якубович высказался, что брюсовская «Tertia vigilia» «лишена всякого человеческого содержания и вся состоит из подражаний М.-Х. Эредиа и Бальмонту. Увлечение последним особенно бьёт в глаза. В одном отношении г. Брюсову далеко до своего образца – в красоте стиха».

В ноябре 1900-го Брюсов пишет очередное стихотворение Бальмонту:

Нет, я люблю тебя не яростной любовью,
Вскипающей, как ключ в безбрежности морской,
Не буду мстить тебе стальным огнем и кровью,
Не буду ждать тебя, в безмолвной тьме, - с тоской.
(...)
Мой образ был в тебе, душа гляделась в душу,
Былое выше нас - мы связаны - ты мой!
И будешь ты смотреть на эту даль, на сушу,
На город утренний, манящий полутьмой.

«Я от него отказываюсь навсегда»

Второй период этой дружбы-вражды Александр Романов датирует 1901–1905 годами. «К этому времени, - пишет он, - на почве начавшегося расхождения в литературных взглядах и позициях, в дружбе поэта-«огнепоклонника» и его «холодного брата», «дорогого Валерия», разлад обозначился весьма чётко, о чём Брюсов сообщает своей корреспондентке: «Шатались с Бальмонтом по ресторанам и… ссорились». И делает запись в дневнике: «С Бальмонтом всё время были очень недружественны. Ему не нравились мои новые стихи, мне его. Доходило до прямых сцен и до злобных слов».

Но Брюсов остерегается изливать желчь открыто. Пока это только переписка, заглазные фырки по адресу «друга» и пикировки с ним самим. Чуковский отмечает, что в письмах Брюсова тех лет «особенно много язвительных строк о Бальмонте… а ведь незадолго до этого их имена произносились рядом, их считали чуть не близнецами…»

Соль на зияющую нарциссическую рану Брюсова сыплет его лукавый корреспондент, известный критик Петр Перцов. Раньше настроенный к творчеству Бальмонта негативно, в январе 1901-го он вдруг рассыпается в похвалах: «Читаю здесь на досуге “Горящие здания” и становлюсь поклонником Бальмонта! Кто бы подумал!». А в апреле тот же Перцов пишет: «Бальмонт все-таки “глава”.

Можно себе представить, какой оскорбительный смысл мог усмотреть в этом «все-таки» нарциссический глаз Брюсова.

«Я от него отказываюсь отныне навсегда...— пишет он в 1901 году.— Довольно, я больше не рассчитываю фабриковать так дешево сверхчеловека».

В начале 1902 года он пишет Бальмонту с предложением присылать свои вещи для журнала «Новый Путь» (об этом Брюсова просит Перцов). По мнению Романова, в этом письме «проступает едва скрываемая зависть, полная сарказма: «Вообще, вдруг и сразу, все узнали, что “несмотря ни на что” Вы первый поэт (т. е. “первый” в наши дни), и Мережковский, и этот Перцов (бывший очень Вашим гонителем), и здешние либералы, и здешние консерваторы. Есть поэт Lolo из “Новостей дня”. Он выпустил какой-то сборник, где стихи. Ему в похвалу писали, что в иных вещах он достигает “почти бальмонтовской звучности и красоты стиха”.

Бальмонт все еще пытается строить отношения в формате «две звезды», а не «Моцарт и Сальери». Поэтому в ответ пытается успокоить зависть Брюсова, демонстративно ставя его на один уровень с собой — и мало того, противопоставляя их двоих всем прочим поэтам: «Да, я верю только в себя и в Вас. Я знаю, что мы останемся всегда такими же, где бы мы ни были. Мы будем молодыми и неземными – годы, десятки лет, века. Все другие, кроме нас двоих, так жалко делаются людьми при первой же возможности, и даже не дожидаясь её, стареют, забывают блеск своих глаз и прежних слов своих. Мелкота. Дрянь. Сволочь».

Но Брюсов не оттаивает. Он почти перестает отвечать на письма Бальмонта. В 1902-м Бальмонт пишет ему 38 писем, а от «дорогого Валерия» получает только два. В том же году Брюсов публикует очередное стихотворение, посвященное Бальмонту «Вечно вольный, вечно юный». Привожу фрагмент:

(...)
Может: наши сны глубоки,
Голос наш - векам завет,
Как и ты, мы одиноки,
Мы - пророки... Ты - поэт!

Ты не наш - ты только божий.
Мы весь год - ты краткий май!
Будь - единый, непохожий,
Нашей силы не желай.

Ты сильней нас! Будь поэтом,
Верь мгновенью и мечте.
Стой, своим овеян светом,
Где-то там, на высоте.

Тщетны дерзкие усилья,
Нам к тебе не досягнуть!
Ты же, вдруг раскинув крылья,
В небесах направишь путь.

В 1903-м Брюсов получает от Бальмонта 14 посланий, ни на одно из которых не отвечает. Да-да, игнорит. А Бальмонт тем временем издает сборник “Будем как солнце”, посвящая ее своим друзьям, первым среди которых значится “брат моих мечтаний, поэт и волхв Валерий Брюсов». Такое ощущение, что Бальмонт всеми силами вернуть «прежнего», «любящего» Брюсова — как тщетно это пытались сделать Нина Петровская и Надежда Львова.

«Неверный, ты наказан будешь мной»

А Брюсов знай себе молчит и, кстати, заочно предъявляет «соперников». Теперь мэтр русского символизма обратил благосклонное внимание на младосимволистов. Бальмонту, думается, это неприятно, и он ломает голову над тем, почему «брат» стал холоден к нему и вроде как уже не считает его лучшим поэтом.

«Работая летом 1903-го в эстонском курортном местечке Меррекюль, на берегу Балтийского моря, над новым сборником «Только любовь», Бальмонт отнёсся ревниво к новым литературным дружбам оставшегося в Москве «друга и брата», - пишет Романов. - Выражая своё негодование, он пишет ему:

Неверный, ты наказан будешь мной,
При всей моей любви к глубоким взорам
Твоих блестящих глаз. О, дух земной,
Заёмным ты украшен был убором.

Ты высился звездою предо мной.
Ты звал меня к заоблачным озёрам,
К тому, что вечно скрыто тишиной,
Не создано, но встанет шумным бором.

Как я любил читать в твоих глазах
Любовь к любви, без женщины, без жизни,
Как любят звуки звонко петь на тризне.

А! самовластник, в за́мке, на горах,
Ты изменил ненайденной Отчизне.
Так жди меня. Я вихрь. Я смерть. Я страх.

«Неверный» Валерий тут же завилял хвостиком:

Нет, мой лучший брат, не прав ты:
Я тебя не разлюблю!
Мы плывём, как аргонавты,
Душу вверив кораблю.

В этом же году выходит брюсовский сборник «Urbi et Orbi». В одной из рецензий отмечается, что «по силе таланта Брюсов значительно ниже Бальмонта, которого мы и считаем самым крупным из современных лирических поэтов» . «Дорогой Валерий», думается, рвал и метал...

Уехав на семь лет в Европу, Бальмонт продолжает часто писать «другу и волхву». Романов подсчитал — с 1906 по 1910 год он отправил ему 105 писем, а от Брюсова получил лишь семь.

Можно предположить, что такая диспропорция случилась потому, что эмоциональный и стихийный Бальмонт в какой-то мере страдал словесным недержанием, а у Брюсова каждое слово ронялось со смыслом.

Но нет! Мы же помним первую стадию этой дружбы, когда «холодный брат» был вовсе не холоден и написывал Бальмонту о своем восхищении.

Утилизируемая жертва — Бальмонт - бомбардирует Брюсова письмами точно так же, как многие из нас пытаются «еще раз по-хорошему все объяснить», но в лучшем случае получают в ответ смайлик, а в худшем — молчание. Письма доставляются, читаются — но вам на них не отвечают.

В редких посланиях Брюсова уже нет былых восторгов. Такое ощущение, что теперь он пишет Бальмонту лишь затем, чтобы снова и снова его обесценить. Вот строки из письма 1906-го: «Ты говоришь, что твоя “Жар-птица” - событие в литературе. Как новая книга Бальмонта, – конечно. Но не как книга вообще. Ты никогда не умел писать “сильных” стихотворений, это – вне Твоего дарования, и никогда не чувствовал русской стихии, это вне Твоей души».

Брюсов пристально следит за новыми публикациями Бальмонта. «Рецензиями Брюсова были встречены все книги Бальмонта, вышедшие в 1905—1910 годах», - пишет Александр Романов. Интересно, что он подписал их инициалами - В. Б. и М. П.

В июле 1909 года критик Львов в рецензии на сборник Брюсова упоминает об итогах одной недавней анкеты, где «Брюсову предоставили второе место среди семи лучших русских поэтов, из 169 голосов 130 достались Бальмонту и 107 Брюсову».

Очередной укол в больное брюсовское «я»!

Зависть Брюсова к Бальмонту настолько очевидна, что вовсю обсуждается в литературных кругах. Максимилиан Волошин в 1907 году пишет в дневнике: "Брюсова мучит желание быть признанным первым из русских поэтов. В этом его роман любви и зависти к Бальмонту". А Марина Цветаева противопоставляет Брюсова и Бальмонта как пушкинских Сальери и Моцарта.

Наконец, констатирует Романов, «последний, четвертый период (1911–1918) свидетельствует о явном охлаждении в отношениях: одно письмо от Брюсова и десять от Бальмонта.

Летом 1913-го отношения поэтов обострились. Бальмонт опубликовал статьи "Восковые фигурки" и "Забывший себя. Валерий Брюсов", в которых весьма критично оценил прозу Брюсова. Брюсов ответил статьей "Право на работу".

Копья ломались вот по какому поводу. Бальмонт считал, что стихи надо писать естественно и непринужденно, как они «сами» пишутся, и потом не переделывать. Он не перерабатывал свои стихи и осудил Брюсова, который при переиздании ранних стихотворений внес в них существенные исправления. Брюсов же считал метод Бальмонта ложным и вредным. После этой полемики Брюсов и Бальмонт окончательно разошлись, не забывая при случае уничижительно отозваться друг о друге. Бальмонт больше не «подкачивал» грандиозность Брюсова и говорил о нем как о «непреодоленной бездарности». Брюсов же называл стихи Бальмонта «остывшей золой Тютчева»:

«Когда в 1919-м я был избран председателем Всероссийского Союза поэтов, меня поразило то единодушие, с каким все они высказывали самое отрицательное суждение о Бальмонте. Были, конечно, исключения, но именно исключения: в массе, в целом, молодежь последних 3 - 4 лет, пишущая стихи, отрицала и отрицает Бальмонта. Она не хочет признать даже его исторических заслуг пред нашей поэзией.

Недавно мне пришлось беседовать о Бальмонте с одним товарищем, человеком широко образованным и живо интересующимся искусством. Он, между прочим, сказал мне: "Я перечитываю Бальмонта, и теперь мне даже непонятно, как мог он когда-то нас увлекать; как могли мы в его стихах видеть что-то новое, революционное в литературном отношении: все в стихах Бальмонта - обыкновенно, серо, шаблонно". И когда я слушал эти слова, мне казалось, что они формулируют мое собственное мнение, потому что я тоже недавно "перечитывал" Бальмонта, и тоже почти недоумевал, как мог я когда-то сказать, что "другие поэты покорно следовали за ним (за Бальмонтом) или с большими усилиями отстаивали свою самостоятельность", или утверждать, что "как дивный мастер стиха, Бальмонт все еще не знает себе равных среди современных поэтов". Сейчас для меня стихи Бальмонта "остывшая зола" Тютчева, и почти не верится, что некогда они горели, и светились, и жглись»...