Все лучшее - папе

Долгое время я думала, что проблемы у меня только с отцом, а мать – святая женщина, которая делает все, чтобы меня защитить. Это было не так. Сейчас я полностью убеждена в том, что главным ребенком для матери был отец, а я - так

«Отрезанный ломоть» - сказала она про меня прямым текстом, когда я вышла замуж. Это проявляется во всем, и сейчас мне иногда проще общаться с отцом, чем с ней.

Начать с того, что все лучшее всегда было отцу. Мне нечего было носить в школу, я как-то сказала маме, как ненавидела свой синий свитер в горошек. Она ответила, что просто не было денег. Но почему тогда я помню, что отцу всегда покупалось то, что он хотел съесть на ужин, даже если это деликатес?

Меня, напротив, всегда спрашивали примерно так: «Я тебе сто рублей три дня назад давала на обед, что, они кончились?» А потом: «Тебе надо нормально питаться, а то гастрит будет!». Что в школе, что в институте я никогда нормально не обедала – денег не было. Ела самый дешевый салатик, чтобы хватило. Работать мне не позволяли.

Мама очень любила пафосно утверждать, что она не позволит мне повторить ее участь и угробить свою жизнь в уходе за отцом. Но, когда я была на первом курсе, ей понадобилось лечь в больницу, и последнее, что я от нее услышала – это произнесенное сквозь слезы: «Ну ты же не бросишь папу, если со мной что-то случится?!»

Это был кошмар. В первое же утро, когда я поднимала отца с кровати (он тогда еще весил около 130 кг), он у меня упал. Это сейчас у мамы есть гидравлический кран, с ним все проще. А тогда была я (60 кг, 17 лет) и отец (130 кг + громкий голос).

Я часа полтора пыталась его поднять, но любые мои попытки, помимо их бесполезности, встречали еще и вопли «АААААА, что ты делаешь, мне больно!», а когда я останавливалась, он орал: «Ты вообще собираешься что-то делать?! Мне весь день тут лежать?!» Когда я совсем отчаялась, мне было позволено позвать на помощь маминых двоюродных братьев, которые подняли его за одну минуту.


"Сделайте дочку удобной"

Странное отношение у мамы было к моим молодым людям. Если в меня кто-то безответно влюблен, что он «бедненький N” (а один такой бедненький был натуральный сталкер и маньяк), а если я уже с ним встречаюсь, то «Он у тебя странный какой-то».

В общем и целом, я должна была угождать всем окружающим мужчинам, но при этом ни за что с ними не спать, потому что у мамы первый опыт был неприятным. Ну, по планам родителей, вдобавок к этому я должна была стать великим ученым (отец, когда я без репетиторов поступила на химфак МГУ, вместо гордости за меня сказал: «В сорок лет быть кандидатом наук стыдно!»), примерной женой с минимум тремя детьми («У нас одна ты, поэтому тебе надо восстановить популяцию и за нас тоже»), хозяйкой с идеальным порядком в доме и ужином из трех блюд, и одновременно заменой мамы на поприще ухода за отцом.

Но самое, пожалуй, яркое проявление того, кто для нее действительно важен, было когда я первый раз пошла к психотерапевту, которого, глядя на мое состояние, присоветовала знакомая. Вернее, я, такая домашняя запуганная девочка, в 18 лет пошла к нему с мамой. У меня был невроз.

Мы говорили с ним два часа. Ну, то есть, как – мы… Почти все это время мама со страданием в голосе рассказывала, как я ужасно не слушаю несчастного больного папу и повышаю на него голос. Короче, классика – «сделайте дочку удобной». Мне выписали какие-то препараты и отпустили.

Прошел год. Я начала резать себя канцелярским ножом. Мой парень, увидев это, забрал меня от родителей и заставил выключить телефон, когда они начали названивать с претензиями. Ненадолго это их утихомирило, но, думаю, повторись такое еще пару раз, они бы нашли способ противодействия. Мама вообще хорошо приспосабливалась и ловко манипулировала, пока я не научилась эти манипуляции видеть.


К сожалению, парень вскоре меня бросил, не выдержав моих скандалов на ровном месте. Это было накануне сессии. Я ее не завалила, даже наоборот – с удивлением узнала, что, когда есть другой повод для переживания и нервы не застилают голову, сдавать гораздо легче.

Но потом я пыталась наесться таблеток, чтобы красиво упасть в обморок, он бы пожалел меня и вернулся. Съела я пачку аспирина, отделалась шумом в ушах на следующий день, выпила активированного угля, чтобы втянул лишнее…

Короче, об этой дурацкой попытке никто не узнал. Но мысль о суициде меня не покидала, жить было не для чего. Из последних сил я снова пошла к психотерапевту. С тех пор к нему так и хожу, стало намного легче, особенно, когда съехала от родителей.

Сначала ходила раз в неделю, потом раз в две, потом раз в месяц, в полтора… Прошло 11 лет, сейчас мы расстались на 3 месяца. Три года назад я, наконец, увидела краски мира и изумилась, какие они яркие

А тогда… Я вернулась домой, сообщила маме, что мне нужна регулярная психотерапия. Он мне потом рассказывал, что она ему звонила, рыдала и спрашивала, что она может сделать для меня. Он ответил, что наши с ним беседы – это тайна, а она «сделала все, что могла». На тот момент у меня была тревожная депрессия.

Мать возненавидела его за эти слова, искала доказательства, что он шарлатан, рассказывала всем, что он меня испортил (потому что с отцом я стала ругаться только больше в попытках установить границы).

Однажды она предложила мне сходить к психотерапевту в районную поликлинику, типа кому-то помогло. Я сходила, визит длился 15 минут против часового еженедельного приема моего психотерапевта. Вернулась домой с 9 рецептами на разные препараты, отдала ей и спросила, действительно ли она хочет, чтобы я это пила. Мне она больше ничего не говорила, но окружающим жаловаться продолжила.

Говоря о психотерапии и о разнице подходов моих родителей хочется вспомнить, как я училась технике обратной связи, когда честно предъявляешь человеку свои чувства. Например: «меня расстраивает, когда на меня кричат». При этом важно не обвинять, и говорить только о «я», а не о «ты». Если кто пробовал, то знает, что это очень трудно – предъявить свои чувства и не скатиться в обвинения. Как будто обнажаешь душу перед человеком.

Отец на мою обратную связь ответил продолжением своих воплей. Мама старательно меня выслушала, переварила, и тут же использовала перенятый прием в извращенном виде против меня: «А меня расстраивает, когда ты…»

Тогда я поняла, что говорить с ними нормальным языком бесполезно. И что если с отцом еще можно что-то сделать, то с матерью гораздо сложнее. Она всегда мастерски манипулировала чувством долга и чувством вины, и мне на фоне грозного отца было трудно распознать ее более тонкие действия, хотя сейчас я не уверена, что разрушало меня больше.

В лаборатории

Тогда, начиная психотерапию, я впервые почувствовала, как устала от этой бесконечной учебной гонки за пятерками, как нуждаюсь в отдыхе. Я сказала родителям, что хочу уйти в академ. Скандал был, конечно, поменьше, чем в историях с контрольной и французским, но мне ясно дали понять, что все, кто уходит в академ – это двоечники, которые потом ни за что не восстановятся. И что я не оправдала возложенных на меня надежд, и вообще если я это сделаю, то обязательно стану бомжом.

Я доучилась оставшиеся два года, не без труда получила свой красный диплом. После этого почувствовала, что наелась досыта одновременной работы в лаборатории и написания диплома, который потом все равно полностью перекроит научник, не дав мне вставить и слова (я понимаю, что не умела защищать свое мнение, поэтому сначала два года мыла в лаборатории посуду вместо работы, а потом ушла на диплом к человеку, который в конце тоже реализовывал через меня свои комплексы).

Мне хотелось отказаться от амбиций и найти тихую работу, где я буду просто разливать растворы по пробиркам и ставить опыты. В аспирантуру я не хотела. Не срослось.

Из Америки приехал организовывать лабораторию мой дядя, довольно известный ученый. Меня убедили пойти к нему, и пришлось поступать в аспирантуру на другой факультет с перспективой написания кандидатской. Я поступила не без труда, я стала замечать за собой ухудшение памяти, сдавать экзамены становилось с четвертого курса все труднее. Я оказалась худшей из тех, кого дядя взял к себе. Мне было стыдно.

Я старалась работать, оправдывать ожидания и свою фамилию. Но дядя почти все время был в Америке, а руководил его лабораторией странный человек, который не умел делегировать полномочия, из-за чего каждую колбочку выдавал лично, пренебрегая более важными делами.

Организовать работу он не мог, плюс ко всему приходил обычно на работу около трех часов дня, распахивая дверь с криком «Все пропало!». При всей его щепетильности в отношении чистоты экспериментов, с техникой безопасности в лаборатории было плохо.

Так, у нас не нашлось места, чтобы поставить вытяжку. А нам нужно было регулярно в больших количествах готовить растворы с содержанием очень сильно пахнущего и ядовитого вещества. Их готовила я.

Между тем я стала замечать за собой, что очень сильно кашляю, когда нервничаю. Каждый месяц на несколько дней у меня поднималась температура. Я обошла кучу врачей, пока наконец не оказалась в туберкулезной больнице.

Меня долго обследовали, пытаясь понять, есть у меня туберкулез или нет: половина анализов была положительна, вторая – отрицательна. Выписали меня через месяц, решив, что туберкулеза нет и не было.

Но я испугалась. Для моей научной «карьеры» это был конец. Я сказала дяде, что его заместитель ужасен и уволилась. Через полгода он его уволил и долго удивлялся, почему никто из нас не сказал ему раньше. Честно признался, что думал, что это я такая слабая, и извинился за это.

Мои поклонники

А я не знала куда идти, потому что абсолютно во всех лабораториях, которые я видела, с техникой безопасности было не лучше. Так мой красный диплом стал годен на подставочку под кофе, а я пять лет впадала в истерику при мысли о поиске работы. Повезло, что за три месяца до больницы я вышла замуж…

С мужчинами мне долгое время не везло. Вряд ли они могли бы быть хуже моих родителей, но я привлекала к себе тех, кто хотел поживиться моей психикой. И западала на них надолго. Одного я недавно встретила в метро. Посмотрела на него и удивилась: как я вообще могла столько времени по нему страдать. Помимо того, что он устраивал мне эмоциональные качели, то появляясь с пафосными речами типа «я хочу увести тебя у твоего парня», то пропадая с не менее пафосным «Ко мне вернулась моя первая и единственная любовь», он совершенно не в моем вкусе – мелкий, страшный, с противным голосом и отвратительными усами. И совершенно не изменился за десять лет.

Ухаживавший за мной одноклассник был еще хуже: он никогда не слышал моего «нет», ходил за мной по пятам, встречал у дома, провожал до него, всегда присутствовал при моих разговорах с подругами, ездил со мной в мою старую школу…

И превратился в самого жестокого гонителя, когда я смогла до него донести твердость моего «нет». Где-то до сих пор лежат его письма (обычно он не разговаривал со мной, а писал мне записки красивым готическим шрифтом) с рисунками электрического стула или черепа на позвоночнике у костра с подписью «Чувствуешь, что ждет твоих подруг и (имя парня, который мне нравился)?». Если бы я начала с ним встречаться, как хотела мама, наверно, он убил бы меня от ревности…

Я удивляюсь до сих пор, что среди всего этого мне удалось встретить человека достаточно доброго и заботливого, чтобы принять меня со всей моей изломанной психикой, пять лет терпеть меня дома без работы при всех моих истериках и его любви к деньгам.

Он всегда поддерживал меня в моих начинаниях. С его помощью я смогла начать зарабатывать и поверить, что могу найти другой путь. Сначала я стала делать украшения на продажу, и какое-то время, пока кризис не усугубился, даже получала удовлетворительное количество денег, ходила по ярмаркам, приобретала новые знакомства.

Потом меня позвали на административную должность в университет… Потом я ушла в компанию мужа, где работаю и сейчас. Получаю немного, но, в сравнении с отвращением к самой мысли о работе – огромный шаг вперед. Возможно, когда-нибудь я совершу еще один шаг вперед и научусь не бояться ходить по собеседованиям.

Параллельно где-то в этот промежуток времени я с удивлением обнаружила, что мир ярче, чем мне казалось раньше. Как будто раньше он был серым. Психотерапевт сказал, что так часто бывает, когда выходишь из депрессии. Я уверена, что, если бы я осталась жить с родителями, такого волшебного излечения бы не произошло. Они как-то предлагали нам жить с ними в двух освободившихся комнатах, видимо, надеясь восстановить контроль надо мной, но мы отказались.

Трудный разъезд

Разумеется, маме мой муж никогда не нравился. Когда я вышла замуж, она сказала показательную фразу: «Ну все, ты теперь отрезанный ломоть. Теперь муж за тебя отвечает».

Когда у нас денег стало мало, а у родителей много, на мои жалобы мама с каким-то садистским удовольствием сказала: «Я всю жизнь копейки считала. Вот теперь и ты узнаешь, каково это». И с тех пор я действительно почувствовала, что я им больше не семья.

Особенно ярко это проявилось, когда не стало бабушки Н. и родители решили продать квартиру. Квартира была большая, дорогая, настоящее сокровище. Я вообще не хотела, чтобы они ее продавали, потому что у родителей нет рационального отношения к деньгам – на меня мама жалела, а вот какому-нибудь мастеру, который по окончании работы предъявлял ей счет в полтора раза больше оговоренного, без возражений отдавала требуемое.

Но, с другой стороны, приобрести пассивный доход в виде квартиры под сдачу было заманчиво. Так мы изначально и договорились: что я получаю такую квартиру, какую захочу. Потом они заломили неадекватную цену за свою квартиру и стали искать риелтора.

Я предложила им знакомую, которая помогла нам с мужем в поиске новой квартиры. Им не понравилось, что она назвала цену неадекватной и предложила ее снизить до нужной. Меня обругали, мужу было сказано, что это вообще не его дело, и чтобы он не лез. К стыду своему, я не сумела его защитить.

Риелтора они нашли сами. Это была хитрая, лживая дама, которая согласилась продавать за их цену, а потом начала крутить какие-то сомнительные дела за нашей спиной. Нам пришлось от нее избавляться.

План предложил мой муж, мама тут же сменила гнев на милость, побежала к нему за помощью. Избавились, родители нашли другую. Эта была женщина с возрастными изменениями психики, забывавшая, что сказала пять минут назад, периодически нас не узнававшая и несшая всякую суеверную чушь типа того, что для успешной продажи квартиры надо сделать куколку и куда-то ее посадить. Это в ответ на вопрос о том, есть ли у нас потенциальные покупатели.

И я, наверно, не смогу описать, как мы с ней потом проводили сделку. Это стерлось из моей памяти, как страшный сон. Да и речь о родителях.

Когда речь зашла о продаже квартиры, мама тут же начала требовать от меня, чтобы я срочно забрала все свои вещи. Де, это мешает ей разобрать квартиру и подготовить ее к продаже. Потом мама начала ныть, как ей тяжело разбирать вещи, и просить меня помочь. Когда я предлагала ей варианты, она их отметала. Когда я пыталась что-то забрать у нее на глазах, это тут же становилось ей нужно. Памятные вещи мне приходилось утаскивать потихоньку, чтобы не дай бог не увидела.

Когда речь зашла о посуде, я сказала маме: «Пожалуйста, выбери, что тебе нужно, а я выберу из остального». Прошел месяц. Я приехала за посудой. Мама встретила меня словами: «Мне так тяжело было ее доставать, поэтому сейчас вместе разберемся».

«Вместе разберемся» означало, что она откладывала мне из кучи отличной посуды только битые страшные тарелки и плакала каждый раз, когда я хотела что-то забрать. С боем мне удалось отбить очень пыльный от неиспользования чайный сервиз, единственный подходящий мне, потому что у него нормальные большие чашки. Обычных сервизов у меня было достаточно.

В целом, мне пришлось бороться за каждую вещь, кроме старых очень грязных тарелок, которые нужны были мне для дачи. Зато половину сервиза «Мадонна» (чайный набор) мама отправила на помойку, потому что ей не нужно, а заказать бесплатный вывоз старых вещей (их потом продают) ей было тяжело.

Дедушкин стол и огромный портрет я придумала предложить институту, названному в его честь, и его с радостью забрали. Позже отец гордился тем, как хорошо это придумал он. Многое из остального можно было бы за неплохие деньги продать на «Авито». Но у мамы нет сил, а я не захотела браться за это, потому что деньги бы у меня забрали. Но денег у мамы не хватает, да!

Кстати, о том, что мне была обещана квартира «какая захочу» (и я сразу озвучила свои не слишком большие требования), за два года попыток продать квартиру мама забыла. И потом уже говорил, что моя доля – пятая часть, я должна в нее уложиться. О том, что у нее тоже пятая часть, и о том, что это вышло только чтобы не дать папиному брату наложить на квартиру лапу, она благоразумно забыла.

Отец, у которого были оставшиеся три доли, очень удивился и на мой вопрос ответил: «ну конечно, твоя треть!». Через полгода под действием мамы он об этом забыл, и уже сам упрекал меня, что выбранная мной квартира стоит дороже моей пятой части (скажем прямо, ненамного).

Тут уж мне пришлось стоять насмерть и говорить, что я не подпишу договор купли-продажи, если в сделку не включат выбранную мной квартиру. Сначала предполагалось разделить эти сделки, но я уже никому не верила. Полагаю, что если бы я не проявила стойкость, то квартиры бы и не увидела.

На этапе получения документов тоже не все было гладко. Мне не отдали авансовый договор по моей квартире. И я сказала, что не подпишу акт передачи нашей старой квартиры, пока мне его не отдадут. За пару дней до назначенной даты передачи квартиры мне позвонила мама и бодро сказала, что за авансовым договором мне надо будет съездить отдельно, но передачу квартиры мы проведем в срок. Очень обиделась, когда я напомнила ей, что ничего подписывать не буду.

Там было еще много подобных мелочей, сделавших этот процесс очень трудным для моей нервной системы. Впервые за шесть лет у меня проявился нервный тик. От каждого звонка нашего риелтора у меня начинала болеть голова.

Но это было не все. Прошлым летом умер мамин отец, дедушка М., богатый академик, которого я почти не знала, потому что его увела из семьи с двумя детьми (от бабушки Л.) его нынешняя жена еще когда маме было около трех лет.

Я говорила маме, что ей надо в течении полугода подать на наследство. Она уверяла меня, что это надо сделать ровно через полгода и что она успеет. Но после продажи квартиры, когда подошел срок, она при переезде потеряла все документы, не успела подать на наследство. И потом стала гордо говорить, что ей стало жалко одинокую женщину, и что это ее сознательное решение.

У них с отцом после продажи квартиры стало много денег, и ей ничего не было нужно. Но так она лишила меня последнего места моего детства – дедушкиной дачи в элитном поселке, куда нам было бы очень удобно ездить.

Я была готова ползать на коленях, я готова была продать имеющуюся дачу и чуть ли не почку за долю этого участка. Когда я сказала это маме, она спросила меня: «И как ты собиралась пользоваться моей дачей. Ждешь моей смерти?» То есть ей не пришло в голову, что я ее дочь, и что можно пустить меня на ее дачу.

Самое смешное, что за несколько лет до этого отец похожим образом лишил нас с мамой дома в деревне, куда я всегда ездила летом, и куда очень любила выбираться за грибами мама. Он сказал бабушке Н., что ему нафиг не нужно это ХХХ, и она переписала его на папиного брата, хотя по уговору еще с дедушкой Т. его должны были поделить пополам. Мама на отца была очень обижена, но это не помешало ей сделать со мной то же самое.

После этого я практически перестала с ней общаться. Меня упрекают все родственники, что я до сих пор не была у родителей на новой квартире. Но где были эти родственники, когда надо мной издевался отец?

Единственная, кто хоть как-то меня понимает – это бабушка Л. Но и она иногда выдает странные вещи. Например, она очень хочет правнуков. А у моего мужа проблемы по мужской части. Она на это сказала мне: «Ну обмани мужа, делов-то!»

Моя жизнь в целом налаживается, но то, что я фактически оказалась без семьи, меня сильно тяготит. Меня пугает то, что, кроме мужа, у меня нет ни одного по-настоящему близкого человека.

Может быть, это и нормально, но когда-то я слишком сильно цеплялась за своего молодого человека, видя в нем спасение, и он этой ноши не выдержал. Я боюсь, что это случится снова. И боюсь не выдержать. Но общаться с семьей через силу я тоже не хочу. Это стоит слишком дорого для меня".