Таня Танк

Звезда декадентских салонов Нина Петровская всю свою недолгую жизнь провела в деструктивных отношениях, с каждым разом переходя во все более и более разрушительные. Эта горячо жаждущая любви женщина искала ее там, где о ней говорили много и выспренне, но где ее было катастрофически мало — в богемных тусовках. Вместо любви Нине не посчастливилось стать «музой» одного за другим трех психопатов: Константина Бальмонта, Андрея Белого и Валерия Брюсова.

О жертвах и разрушениях каждого из них я расскажу в последующих постах. А пока проследим на горестном опыте Нины, как испепеляющи и в конечном счете смертельны для нас связи с психопатами — тем более, если они идут чередой. Увязая в роковых страстях, «бедная Нина» (так она подписывала свои письма) все сильнее предавалась алкоголю и морфину, все больше скатывалась в маргинальность, и в итоге покончила с собой, отравившись газом. Это была ее третья попытка суицида.

...Еще за 20 лет до этого она пообещала, что рано или поздно сведет счеты с жизнью. Но откуда возникли и отчего в ней укрепились эти мысли? Не тогда ли это началось, когда Валерий Брюсов подарил ей револьвер и завел с ней первый многозначительный разговор о смерти?..

«Я думаю о любви… Всегда о любви»

О детстве и юности Нины информации почти нет. Известно, что она родилась в 1879 году (по другим данным — в 1884-м) в семье чиновника. Судя по всему, чувство недолюбленности, отвержения преследовало ее всегда, а ее самым страстным желанием было любить и быть любимой. «Я думаю о любви… Всегда о любви», - писала она.
И она получила много этой любви — бурной, противоречивой, непредсказуемой, которая поначалу очень напоминала любовь настоящую, но оказалась в итоге «любовью, идентичной натуральной».

Думаю, что череда любовных драм усугубила расстройство ее личности — мне Петровская видится то ли пограничницей, то ли истероидом, то ли и тем, и другим. В любом случае, яркие, «эффектные» эмоции, которые выражают такие люди, как Нина, их стремление жить «на разрыв аорты» и чувствовать «оголенным нервом» — лакомая пища для психопатов. Поэтому со стороны может казаться, что такие люди «достойны друг друга». Однако разница принципиальна: психопаты в этих страстях «истекают клюквенным соком» (с), а нормальные люди — настоящей кровью...

«Была невестою одного, вышла за другого. Юные годы ее сопровождались драмой, о которой она вспоминать не любила. Вообще не любила вспоминать свою раннюю молодость, до начала «литературной эпохи» в ее жизни. Прошлое казалось ей бедным, жалким», - пишет Владислав Ходасевич в статье-некрологе «Конец Ренаты».

Немного конкретики. Закончив зубоврачебные курсы, Петровская вышла замуж за владельца издательства «Гриф» Сергея Соколова (Кречетова), который стал публиковать ее стихи в своих журналах. Но, видимо, чувство мужа не дало Нине тех эмоций, которых она так жаждала.

«Будучи натурой чувствительной и восприимчивой, она всецело отдалась богемному существованию, вращаясь в кругу московских символистов, - пишет Ходасевич. - В этой среде жили в неистовом напряжении, в вечном возбуждении, в обостренности, в лихорадке. Жили разом в нескольких планах. В конце концов, были сложнейше запутаны в общую сеть любвей и ненавистей, личных и литературных. Вскоре Нина Петровская сделалась одним из центральных узлов, одною из главных петель той сети».

«Оргиазмы» Бальмонта

«Первым влюбился в нее поэт, влюблявшийся просто во всех без изъятия, - пишет Ходасевич. - Он предложил ей любовь стремительную и испепеляющую. Отказаться было никак невозможно: тут действовало и польщенное самолюбие (поэт становился знаменитостью), и страх оказаться провинциалкой, и главное - уже воспринятое учение о "мигах". Пора было начать "переживать". Она уверила себя, что тоже влюблена».

В те годы — а это было начало 1900-х — у Бальмонта водились деньги на «веселую» жизнь (у него был друг, образованный московский коммерсант — некто Поляков). Визиты в бордели Бальмонт чередовал победами над «порядочными» дамами (иногда «порядочные дамы» разыскивали его по борделям), и эти победы «имели несколько зловещий, языческий оттенок».

Их сближение описывает сама Петровская:

«Он стоял посреди комнаты точь-в-точь в той же позе, как на ехидном портрете Серова, краснея рубиновым кончиком носа, вызывающе выдвинув нижнюю губу, буравя блестящими зелеными остриями маленьких глазок. Петух или попугай.
«Спустите штору. Зажгите лампу».
Спустила. Зажгла.
«Теперь принесите коньяку».
Принесла.
«Теперь заприте дверь».
Не заперла, но плотно затворила.
«Теперь… (он сел в кресло) встаньте на колени и слушайте».
Я двигалась совершенно под гипнозом. Было странно, чего-то даже стыдно, но встала и на колени.
В первый раз в его чтении зазвучали убедительной силой вкрадчиво, соблазнительно то безнадежно-печальные, то не договаривающие чего-то самого главного, то шуршащие, как камыши, то звенящие, как весенние ручьи, — пленительные строфы. Раня, волнуя, муча, радуя.
(...)
Он читал с вызовом. Разбрасывая слова, своеобразно ломая ритм, в паузах нервно шурша листочками записной книжки (с ней он не расставался), крепко закусывая нижнюю губу необыкновенно острым белым клыком.
Пауза — и опять звенящие, рвущиеся нити, шуршание крыльев, журчание весенних ручьев. Через мою голову время от времени рука поэта тянулась к рюмке. Я, сохраняя неудобную позу, едва успевала ее наливать. И бутылка пустела…»

Потом Петровская вспоминала об этом периоде: «Нужно было или стать спутницей его „безумных ночей“, бросив в эти чудовищные костры всё своё существо, до здоровья включительно, или перейти в штат его „жён-мироносиц“, смиренно следующих по пятам триумфальной колесницы, говорящих хором только о нём, дышащих только фимиамом его славы и бросивших даже свои очаги, возлюбленных и мужей для этой великой миссии…»

Нина не выдерживала накала страстей - чувство самосохранения пока возобладало. А Бальмонт дул губки:

Так скоро ты сказала:
«Нет больше сил моих!»
Мой милый друг, так мало?!
Я только начал стих.

Мой стих, всегда победный,
Желает красоты.
О друг мой, друг мой бедный,
Не отстрадала ты.

Еще я буду в пытке
Терзаться и терзать.
Я должен в длинном свитке
Легенду рассказать.

Легенду яркой были,
О том, что я — любовь,
О том, что мы любили,
Как любим вновь и вновь.

И вот твоих мучений
Хочу я как моих.
Я жажду песнопений,
Я только начал стих.

"Можно было, конечно, сделаться просто так — светской знакомой, но Бальмонт ее не отпускал, - пишет в своем эссе Елена Арсеньева. - Он твердил о какой-то дружбе, о долге, и долг этой дружбы почти против воли обязывал Нину еще какое-то время «вовлекаться в бальмонтовский оргиазм» как дома, так и в каких-нибудь дешевеньких гостиничках — «в пространствах», как предпочитал выражаться ее любовник".

«Роман сверкнул и погас, оставив в ее душе неприятный осадок - нечто вроде похмелья, - пишет Ходасевич. - Нина решила "очистить душу", в самом деле несколько уже оскверненную поэтовым "оргиазмом". Она отреклась от "греха", облачилась в черное платье, каялась».

Натуру Бальмонта она интуитивно поняла так: "Он страдает самым обыкновенным раздвоением личности. В нем словно два духа, две личности, два человека: поэт с улыбкой и душой ребенка, подобный Верлену, и рычащее безобразное чудовище".

«Чистые ризы» Белого

Но «простаивала» Нина недолго. В конце 1903 года на ее пути нарисовался не менее деструктивный Андрей Белый, который, как пишет Ходасевич, «был еще очень молод, золотокудр, голубоглаз и в высшей степени обаятелен. Им восхищались. В его присутствии все словно мгновенно менялось, смещалось или озарялось его светом. Кажется, все, даже те, кто ему завидовал, были немножко в него влюблены. Общее восхищение, разумеется, передалось и Нине Петровской. Вскоре перешло во влюбленность, потом в любовь. На черном платье Нины Петровской явилась черная нить деревянных четок и большой черный крест. Такой крест носил и Андрей Белый…»

«Увидела я его случайно, - пишет сама Нина. - В вестибюле Исторического музея, после чьей-то лекции, в стихии летящих с вешалок, ныряющих, плавающих шуб, словно на гребне волны, беспомощно носилась странная и прекрасная голова, голубовато-призрачное лицо, нимб золотых рассыпавшихся волос вокруг непомерно высокого лба.
«Смотрите! Смотрите же, — толкнули меня в бок, — это Андрей Белый!»
Так я увидела в первый раз Андрея Белого, сражающегося с ужасами эмпирического мира. А он просто искал свою шубу… с вдохновенно-безумным лицом пророка".

"Начав бывать у «Грифа», он сразу обратил внимание на Нину Петровскую — почуял ее «особенную чуткость» к нему. Они подружились. Белому страшно импонировало, что Нина считает его «новым Христом», - пишет Елена Арсеньева.

Они начинают сближаться. «С осени 1903 года совершенно неожиданно вырастает моя дружба с Н. - пишет Белый. - Моя тяга к Петровской окончательно определяется; она становится мне самым близким человеком, но я начинаю подозревать, что она в меня влюблена; я само чувство влюбленности стараюсь претворить в мистерию…»

Мистерии не получилось, поскольку, как пишет сам Белый, в январе 1904-го «произошло то, что назревало уже в ряде месяцев — мое падение с Ниной Ивановной. Вместо грез о мистерии, братстве и сестринстве оказался просто роман. Я был в недоумении; более того — я был ошеломлен; не могу сказать, что Нина мне не нравилась; я ее любил братски; но глубокой, истинной любви к ней не чувствовал; мне было ясно, что все, происшедшее между нами, — с моей стороны дань чувственности. Вот почему роман с Ниной я рассматриваю как падение; я видел, что у нее ко мне — глубокое чувство, у меня же — братское отношение преобладало; к нему примешалась чувственность; не сразу мне стало ясно, поэтому не сразу это мог поставить на вид Нине Ивановне; чувствовалось — недоумение, вопрос; и главным образом — чувствовался срыв: я ведь так старался пояснить Нине Ивановне, что между нами — Христос; она соглашалась; и потом, вдруг — «такое». Мои порывания к мистерии, к «теургии» потерпели поражение».

А вот как рассказывает об их романе Ирина Одоевцева в книге «На берегах Невы»:

«Двадцатидвухлетний Белый «очищал» и спасал Нину Петровскую после «испепеляющей роковой страсти» Бальмонта — тогда все страсти были «испепеляющие» и «роковые» — других не полагалось. Я знаю, что Нина Петровская молилась на Белого и предалась ему всем сердцем».

Как видим, Нина снова выбрала не того. Потому что весьма скоро Белый стал отлучать ее от тела, мотивируя это тем, что «бежит от соблазна».

«Он был для нее Орфеем, выводящим Эвридику из ада. Но ему это, как и Орфею, не удалось. Она осталась в аду. Вместо девятого платоновского неба, куда он стремился ее поднять, она захотела посетить с ним третье небо, где царствует Венера. Златокудрый молодой пророк отверг вспыхнувшую в ней «земную, звериную страсть».
(...)
Он бежал от Нины, чтобы ее слишком земная любовь не пятнала его чистых риз, - не без иронии, как мне видится, пишет Ходасевич. - Он бежал от нее, чтобы еще ослепительнее сиять перед  другой - предвестницей Жены, облеченной в Солнце (речь о Любови Дмитриевне Менделеевой-Блок — еще одной жертвы Блока и Белого- Прим. Тани Танк)».

Оцените и агрессию окружения в исполнении Белого:

«К Нине ходили его друзья, шепелявые, колченогие мистики - укорять, обличать, оскорблять: "Сударыня, вы нам чуть не осквернили пророка! Вы отбиваете рыцарей у Жены! Вы играете очень темную роль! Вас инспирирует Зверь, выходящий из бездны".
Так играли словами, коверкая смыслы, коверкая жизни. Впоследствии исковеркали жизнь и самой Жене, облеченной в Солнце, и мужу ее, одному из драгоценнейших русских поэтов».

Нина была шокирована столь резкой переменой и безжалостным отвержением.

"Белый, и впрямь будто Иосиф Прекрасный, бежал от нее в Нижний Новгород, - пишет Елена Арсеньева. - Над этим смеялись все, в том числе Брюсов, у которого с Белым были очень сложные отношения восхищения и отвращения одновременно: «Нина Петровская предалась мистике… А Белого мать, спасая от „развратной женщины“, послала на Страстную неделю в Нижн. Новг. Сам он исхудал и серьезно поговаривает, как хорошо бы поступить в монастырь.

Ни в какой монастырь там он не поступил, а когда вернулся, все же не смог отойти от Нины и окончательно заменить «эротические» отношения «братскими»: «Этим летом я ощущаю последствия «падений»: духовный язык природы как бы закрылся от меня». Пережить это Белый не мог — проще оказалось морально уничтожить другого человека, любящую женщину».

«Вдруг вся жизнь погрузилась в свинцовую мертвую мглу, превратилась в пустое иссохшее русло реки, занесенное щебнем, - описывает свое состояние Нина. - Безграничную покинутость, одиночество среди людей и положительную ненависть к миру, который обнажил свой голый скелет, — все это нужно было еще скрывать под разными личинами и по разным житейским соображениям».

«Смертельно оскорбленная, не переставая любить Белого, певца Вечной Женственности, она преисполнилась к нему ненавистью», - пишет Ходасевич.

Продолжаю листать страницы жизненной драмы Нины Петровской.

...Так и не уйдя в монастырь, «оскверненный» Белый, вернувшись из Нижнего, продолжил захаживать к Петровской на «палку чая», а потом перетирать свое очередное «падение» в кругах тех самых «колченогих мистиков», о которых пишет Ходасевич.

И неизвестно, сколько бы это длилось, если бы Белый не переключился на Любовь Дмитриевну Блок, а к Петровской наконец-то не приблизился Брюсов. Наконец-то - потому что все эти годы Брюсов наблюдал за ней издали: как минимум с того момента, когда она сблизилась с Бальмонтом, которого он «боготворил» и почитал «сильным», как и себя самого. Но внешне это выглядело так, будто Брюсов не замечает Петровскую. Она сама поражалась его холодности, демонстративность которой тогда, видимо, не понимала.

Вот как она описывает встречу с Брюсовым на одном спиритическом сеансе:

"Он появился в воспетом поэтами двух поколений глухо застегнутом черном сюртуке (обратим внимание на "футлярность" одежды, отмеченную некоторыми нашими комментаторами! - Т.Т.) , нездешний такой и такой земной, преувеличенно корректный, светский. Совершенно не гармонируя с остальным обликом, „острым, как меч“, из-под углевых черных дуг, сурово сросшихся на переносье, сияли золотисто-черные, совсем „собачьи“ глаза. Жующие, сонно булькающие чаем с лимоном старики и старушки съежились, точно от сквозняка, заморгали совиными глазками, зашуршали, зашелестели, подняли головы… Я ушла с огорченным сердцем. Я могла бы процитировать ему два его сборника целиком, а он на меня взглянул мельком, как на стену!»

Однако Брюсов очень даже ее видел!

"Случилась той зимой (речь о зиме 1903-1904-го, когда Петровская и Белый только что сблизились — Т.Т.) еще одна роковая для нее встреча, - пишет Елена Арсеньева. - Поехали они с Белым в театр на «Вишневый сад». Вечер был необычайно хорош. И вдруг Нина заметила, что Андрей Белый смотрит куда-то с ужасом:
— Смотрите? Видите?.. Напротив, в ложе бенуара. Он! Он смотрит! Ах, как это плохо, плохо, плохо!
И Нина увидела, что напротив, около самого барьера ложи, стоит, опустив руку с биноклем, Брюсов и пристально смотрит на них.
«Точно сквозняком откуда-то подуло! Не знаю, почему, но сердце сжалось предчувствием близкого горя… В этот вечер неясно для меня Брюсов незримо вошел в мою жизнь, чтобы остаться в ней вечно».

Наблюдая за Ниной со стороны, Брюсов упражнялся в мрачном остроумии на ее счет. Вот свидетельство Ходасевича (на фото):

«Осенью 1904-го я однажды случайно сказал Брюсову, что нахожу в Нине
много хорошего.
- Вот как? - отрезал он: - Что же, она хорошая хозяйка?
Он подчеркнуто не замечал ее. Но тотчас переменился, как наметился ее
разрыв с Белым, потому что по своему положению не мог оставаться
нейтральным.
Он был представителем демонизма. Ему полагалось перед Женой, облеченной
в Солнце (Любовь Дмитриевна Блок — Прим. Т.Т.), "томиться и скрежетать". Следовательно, теперь Нина, ее соперница, из "хорошей хозяйки" превращалась в нечто значительное, облекалась демоническим ореолом. Он предложил ей союз - против Белого, Союз тотчас же был закреплен взаимной любовью. Понятно, что Брюсов ее по-своему полюбил, понятно, что и она невольно искала в нем утешения, утоления затронутой гордости, а в союзе с ним - способа "отомстить" Белому».

А теперь оцените точность Брюсовской подстройки к жертве и правильность отзеркаливания:

«Что же отметил тогда во мне Валерий Брюсов, почему мы потом не расставались семь лет, влача нашу трагедию не только по всей Москве и Петербургу, но и по странам? — размышляла впоследствии Петровская. — Он угадал во мне органическую родственность моей души с одной половиной своей, с той — „тайной“, которой не знали окружающие, с той, которую он в себе любил и, чаще, люто ненавидел, с той, которую сам же предавал, не задумываясь, вместе со мной своим и моим врагам».

Союз против Белого

Нина быстро пала жертвой психопатического брюсовского «гипноза», который приводил в смешанные чувства и Белого:

"Меня осеняет вдруг мысль: состояние мрака, в котором я нахожусь, — гипноз, Брюсов меня гипнотизирует; всеми своими разговорами он меня поворачивает на мрак моей жизни. Я не подозреваю подлинных причин такого странного внимания ко мне Брюсова; причина — проста: Брюсов влюблен в Н.И. Петровскую и добивается ее взаимности; Н.И. — любит меня и заявляет ему это; более того, она заставляет его выслушивать истерические преувеличения моих „светлых“ черт; Брюсов испытывает ко мне острое чувство ненависти и любопытства; он ставит себе целью: доказать Н.И., что я сорвусь в бездну порока; ему хотелось бы меня развратить; и этим «отмстить» мне за невольное унижение его; вместе с тем: любовь к сомнительному психическому эксперименту невольно поворачивает его на гипноз; он не удовольствуется просто разговорами со мной на интересующую меня тему; он старается силой гипноза внушить мне любовь к разврату, мраку».

Белый интуитивно правильно понимает мотивы Брюсова. Да, им движет именно зависть и ненависть к «златокудрому пророку», о любви к которому твердит обрабатываемая им женщина. Задача Брюсова — осознаваемая или нет: перефокусировать Нину на себя, чтобы доказать и себе, и ненавистному Белому, кто из них более велик.

Похожую мотивацию мы наблюдаем у Гэтсби, которому позарез нужно, что Дэйзи отреклась от своих чувств к мужу. Которому Гэтсби жгуче завидует и кого жаждет «уничтожить».

«И когда он начал кружить вокруг Нины, у нее возникало ощущение, что вокруг нее расстилается, мягко шумит, свивается в кольца черный бархат, - пишет Елена Арсеньева. - Голос Брюсова, звучащий в телефонной трубке, был черный, бархатный — «никогда не забуду, как буквально „проворковал“ в ней в первый раз голос В. Брюсова, без всякой нужды, без всякого дела, чтобы потом звучать часами, часами, часами…:
— Вы все в трауре, донна Анна?»

Обратим внимание: он сходу лишает Петровскую своего имени. Начинает с «донны Анны», потом переименует в Ренату…

По всем законам психопатического обольщения Брюсов прилипает к своей жертве. Их телефонные разговоры длятся по несколько часов. Вот свидетельство Нины: «Мы переменили квартиру (…) Хорош там был только кабинет, глубокий и отдаленный, где можно было часами разговаривать с Брюсовым по телефону».

«Брюсов предложил ей с помощью черной магии овладеть душой Белого, - пишет Ирина Одоевцева. - Ей казалось, что он предлагает ей договор с дьяволом. И все же она согласилась на тайный союз с дьяволом и с «Великим Магом». Брюсов долго занимался с нею «магическими опытами», но не мог — или не захотел — приколдовать к ней Белого. Из всей этой безвыходной путаницы возникла влюбленность Нины Петровской уже не в Белого, а в самого Брюсова».

«Думаю, Нина вряд ли верила она, что ее магические опыты, под руководством Брюсова, в самом деле вернут ей любовь Белого. Но она переживала это как подлинный союз с дьяволом. Она хотела верить в свое ведовство, - рассуждает Ходасевич. - Она была истеричкой, и это, быть может, особенно привлекало Брюсова: из новейших научных источников он ведь знал, что в "великий век ведовства" ведьмами почитались и сами себя почитали - истерички. Если ведьмы XVI столетия "в свете науки" оказались истеричками, то в XX веке Брюсову стоило попытаться превратить истеричку в ведьму».

Нина решает умереть

У Брюсова была «фишечка» - ему нравилось подталкивать своих женщин к суициду, вообще, всячески способствовать тому, что они умерли - «из-за него» или «ради него». Подробнее об этом я расскажу в посте о Брюсове, пока же упомяну, как он обрабатывал на эту тему Петровскую.

«В январе подступила к сердцу такая невыносимая тоска, что я решила умереть.
Я сказала однажды Брюсову:
— Ты будешь скучать, если я не приду к тебе больше никогда?
Он не ответил и спросил:
— А ты найдешь второй револьвер? У меня нет.
(Потом, гораздо позднее, он звал меня два раза умереть вместе, и я не могу себе простить, что не согласилась на это…)
— А зачем же второй?
— А ты забыла обо мне?
— Ты хочешь умереть? Ты… ты? Почему?
— Потому что я люблю тебя».

А вот стихи Брюсова, в которых он явно смакует любимую тему женской гибели:

Любовь ведет нас к одному,
Но разными путями:
Проходишь ты сквозь скорбь и тьму,
Я ослеплен лучами.

Есть путь по гребням грозных гор,
По гибельному склону.
Привел он с трона на костер
Прекрасную Дидону.

Есть темный путь, ведущий в ночь,
Во глубь, в земные недра.
На нем кто б мог тебе помочь,
Удавленница Федра?

Есть путь меж молнийных огней,
Меж ужаса и блеска,
Путь кратких, но прекрасных дней, —
Твой страшный путь, Франческа.

Лазурный, лучезарный путь
Пригрезился Джульетте.
Она могла восторг вдохнуть,
Но нет! Не жить на свете!

Любовь приводит к одному —
Вы, любящие, верьте! —
Сквозь скорбь и радость, свет и тьму, —
К блаженно-страшной смерти!

"Утопленный" Белый

Июнь 1905 года Петровская с Брюсовым провели в Финляндии, где бросили в реку письма Белого:

«Когда-то А. Белый писал мне длинные письма (часто, как потом убедилась, отрывки из готовящихся к печати статей). Мы с Брюсовым привязали к этим письмам камень и торжественно их погрузили на дно Сеймы. Так хотел Брюсов. Когда-то расшифровывать эти строчки для меня было целью бытия…»

Я думаю, это «утопление» писем стоит рассматривать как акт символического уничтожения Брюсовым ненавистного Белого. Итак, противник уничтожен, для полного счастья не хватало, чтобы умерла "любимая женщина". Но Петровская "почему-то" не желала доставлять ему такого удовольствия. И он, окончательно уверившись в ее сильной эмоциональной зависимости от него, начал морально изничтожать Нину. Замыкаться в молчании, твердить о расставании — при этом, в типично перверзном духе, не отпуская поводка. Нина принимала это за чистую монету (впрочем, как и окружающие) и погружалась в пучины отчаяния.

«Его роман с Ниной Петровской был мучителен для обоих, но стороною, в особенности страдающей, была Нина, - пишет Ходасевич. - Закончив «Огненного ангела», он посвятил книгу Нине и в посвящении назвал ее «много любившей и от любви погибшей». Сам он, однако же, погибать не хотел. Исчерпав сюжет и в житейском, и в литературном смысле, он хотел отстраниться, вернувшись к домашнему уюту, к пухлым, румяным, заботливою рукой приготовленным пирогам с морковью, до которых был великий охотник. Желание порвать навсегда он выказывал с нарочитым бездушием».

Увы, на этом пути Нина совершила все те же импульсивные поступки, что и многие из нас — например, она принялась искать «забвения» в связях с «прохожими», пыталась манипулировать людьми. Нина откровенно помыкала своим любовником, поэтом Ауслендером.

Правда, Ходасевич усматривает в ее связях попытку разжечь ревность Брюсова — и я бы сама до недавнего времени трактовала это таким образом. Но, прочитав сотни ваших историй, я вижу, что на этом этапе жертвой движет не столько желание досадить мучителю, а поиск хоть какого-то тепла и принятия.

«В ней самой эти мимолетные романы вызывали отвращение и отчаяние, - пишет Ходасевич. - . "Прохожих" она презирала и оскорбляла. Однако все
было напрасно. Брюсов охладевал. Нина переходила от полосы к полосе, то
любя Брюсова, то ненавидя его. Но во все полосы она предавалась отчаянию. По
двое суток, без пищи и сна, пролеживала она на диване, накрыв голову черным
платком, и плакала. Кажется, свидания с Брюсовым протекали в обстановке не
более легкой. Иногда находили на нее приступы ярости. Она ломала мебель,
била предметы».

Муж Нины — Сергей Соколов-Кречетов — был очень взволнован ее состоянием.«Нина меня приводит в совершенное отчаяние, — писал он, — не хочет никуда двигаться, днем плачет и лежит на диване, вечером в клубе… Не удается никак исцелить рану души моей — Нину. Ни с какого боку не приладишь ее к жизни. Человек она неуравновешенный. Издерганный вконец и почти невменяемый».

Стрельба в политехе

Однажды Петровская дошла до крайней степени отчаяния, взяла пистолет, подаренный ей Брюсовым, и отправилась в Политехнический музей, где читал лекцию Белый. Там она выстрелила — то ли в Белого, то ли в Брюсова. Существуют, как минимум, две версии этого события.

По свидетельству Ходасевича, весной 1905 года на лекции Белого в Политехническом музее Петровская подошла к нему и выстрелила из браунинга в упор. Револьвер дал осечку; его тут же у нее выхватили.

Однако ж, Брюсов отписывает Зинаиде Гиппиус о событиях 14 апреля 1907 года: «На лекции Бориса Николаевича подошла ко мне одна дама (имени ее не хочу называть), вынула вдруг из муфты браунинг, приставила мне к груди и спустила курок. Было это во время антракта, публики кругом было мало, все разошлись по коридорам, но все же Соколов, Эллис и Сережа Соловьев успели схватить руку с револьвером и обезоружить. Когда позже, уже в другом месте, сделали попытку стрелять из того же револьвера, он выстрелил совершенно исправно, — совсем как в лермонтовском «Фаталисте».

А вот версия Белого, которую приводит Одоевцева — с его слов:

«Она действительно навела на меня револьвер, прицелилась в меня. А я не шелохнулся. Я стоял перед ней на эстраде, раскинув руки и ждал. Ждал смерти. Но она не выстрелила в меня. Она перевела револьвер на Брюсова. А он, как барс,— и откуда в нем такая ловкость, в нем, неповоротливом и хилом? — прыгнул с эстрады и выхватил у нее из руки револьвер. Она все же успела выстрелить, но пуля попала в потолок. Никто не был убит. Никто даже ранен не был. Но бедная Нина — она в письмах всегда подписывалась «бедная Нина» — погибла от этого выстрела в потолок. Она больше не оправилась. Ее жизнь кончилась в ту ночь».

Нина стала сильно пить, пристрастилась к морфию — в 1909 году она чуть не умерла от передозировки. В 1911-м (по другим данным — в 1909-м) она уехала за границу вместе с младшей сестрой, умственно отсталой Надей, которую трепетно опекала с 1908 года, после смерти матери.

«Я отправился на Александровский вокзал. Нина сидела уже в купе, рядом с Брюсовым, - пишет Ходасевич. - На полу стояла откупоренная бутылка коньяку (это был, можно сказать, «национальный» напиток московского символизма). Пили прямо из горлышка, плача и обнимаясь. Она уезжала навсегда. Знала, что Брюсова больше никогда не увидит. В прежних московских страданиях она прожила семь лет. Уезжала на новые, которым суждено было продлиться еще шестнадцать».

«Ему меня не достать»

В изгнании Петровская бедствовала, иногда даже побиралась. В 1913 году она выбросилась из окна гостиницы, но не умерла, а лишь сломала ногу и навсегда осталась хромой. В периоды просветлений она подрабатывала шитьем, писала сценарии, занималась переводами. Когда накатывало отчаяние, голодала и пила - «порой доходя до очень глубоких степеней падения», пишет Ходасевич. «Перешла в католичество под именем, данном ей Брюсовым — Рената. Его она по-прежнему жгуче, страстно ненавидела».

"Я задыхалась от злого счастия, что теперь ему меня не достать, что теперь другие страдают. Почем я знала - какие другие - Львову он уже в то время прикончил... Я же жила, мстя ему каждым движением, каждым помышлением", - приводит Ходасевич ее слова.

Ненавидя Брюсова, она, тем не менее, продолжала писать ему — видимо, вплоть до самой его смерти в 1924-м.

«И все звала Брюсова. Но он не вернулся к ней. И она погибла», - со слов Белого пишет Одоевцева.

«Нина Петровская появилась у нас однажды днём, в сопровождении сестры Нади, - пишет Нина Берберова (на фото) в книге «Курсив мой». - С тёмным, в бородавках, лицом, коротким и широким телом, грубыми руками, одетая в длинное шумящее платье с вырезом, в огромной чёрной шляпе со страусиным пером и букетом чёрных вишен, Нина мне показалась очень старой и старомодной. Рената «Огненного Ангела», любовь Брюсова, подруга Белого — нет, не такой воображала я её себе.

В глубоких, чёрных её глазах было что-то неуютное, немного жутковатое, низким голосом она говорила о том, что написала ему письмо (она никогда не называла Брюсова по имени) и теперь ждёт, что ОН ответит ей и позовёт её в Москву. Вишни на её шляпе колебались и шуршали, как прошлогодняя листва, она употребляла странные выражения, которые больше напоминали Бальмонта, чем Брюсова: несказанный, двуликий, шёл на меня, как чёрная птица (о ком-то встреченном на Пассауэрштрассе). Когда она поцеловала меня, я почувствовала идущий от неё запах табака и водки. (...) Она приходила часто, сидела долго, пила и курила и всё говорила О НЁМ. Но Брюсов на письмо ей не ответил.

Однажды Ходасевич вернулся домой в ужасе: он три часа просидел в обществе её и Белого — они сводили старые счёты: «Это было совершенно, как в 1911 году, - говорил он. - Только оба были такие старые и страшные, что я едва не заплакал».

В 1927-м Нина переехала из Берлина в Париж.

«Здесь нашлось у нее немало друзей. Помогали ей, как могли, и, кажется, иногда больше, чем могли. Иногда удавалось найти ей работу, но работать она уже не могла. В вечном хмелю, не теряя рассудка, она уже была точно по другую сторону жизни», - свидетельствует Ходасевич. - На ее попечении осталась младшая сестра, Надя, существо недоразвитое умственно и физически (с нею случилось в детстве несчастие: ее обварили кипятком). Впрочем, идиоткой она не была, но отличалась какой-то предельной тихостью, безответностью. Была жалка нестерпимо и предана старшей сестре до полного самозабвения. Конечно, никакой собственной жизни у нее не было. Это было единственное и последнее существо, еще реально связанное с Ниной и связывавшее Нину с жизнью.

Всю осень 1927 года Надя хворала безропотно и неслышно, как жила. Так же тихо и умерла, 13 января 1928 года, от рака желудка. Нина ходила в покойницкую больницы, где Надя лежала. Английской булавкой колола маленький труп сестры, потом той же булавкой - себя в руку: хотела заразиться трупным ядом, умереть единою смертью. Рука, однако ж, сперва опухла, потом зажила».

Наступил последний месяц Нининой жизни. Как она его провела, рассказывает Берберова:

«После смерти сестры она несколько дней прожила у нас в квартире на улице Ламбларди. С утра она, стараясь, чтобы я не заметила, уходила пить вино на угол площади Дюмениль, а потом обходила русских врачей, умоляя их прописать ей кодеин, который действовал на неё особым образом, в слабой степени заменяя ей наркотики, к которым она себя приучила.

Жизнь её была трагической с самого того дня , как она покинула Россию. Чем она жила в Риме во время первой войны — никто её не спрашивал, вероятно, отчасти - подаянием, если не хуже. Ночью она не могла спать, ей нужно было ещё и ещё ворошить прошлое. Ходасевич сидел с ней (…) измученный разговорами, куреньем, одуревший от её пьяных слёз и кодеинового бреда, он приходил под утро, ложился около меня, замёрзший (ночью центрального отопления не было), усталый, сам полубольной.

Я старалась иногда заставить её съесть что-нибудь (она почти ничего не ела), принять ванну, вымыть голову, выстирать своё бельё и чулки, но она уже ни на что не была способна. Однажды она ушла и не вернулась. Денег у неё не было (как, впрочем, и у нас в то время). Через неделю её нашли мертвой в комнатушке общежития Армии Спасения — она открыла газ. Это было 23 февраля 1928 года».

Такие разные «пограничники»

Теперь резюме. Пожалуй, пограничник — самая лакомая «еда» для нарцисса. Во-первых, пограничник дает самые фееричные отражения: его идеализация ярка и эмоциональна — это не какая-нибудь там «унылая» любовь нормального человека. Пограничник боготворит. Пограничник очарован-околдован — и кажется, что этому очарованию не будет конца и края.

Во-вторых, пограничник «игруч»: он сам живет от идеализации до обесценивания, поэтому отношения складываются очень «динамично», и с ним никому не «скучно». Пограничник сам собой вовлекается в противостояние нарциссу и то бьет его нарциссическим же оружием — обесцениванием, то буквально ползет за нарциссом на коленях, умоляя не бросать его и подолгу пингуя.

Но пограничники разные бывают. Одно дело — пограничный нарцисс. Это «старый добрый» нарцисс, только особо синусоидный и шокирующе непредсказуемый. Когда его бросают - до ужаса прилипчивый. Частенько - самодеструктивный. Пьяные гонки на машинах, полосования себя на лоскуты и самоизбиения, угрозы самоубийством и его попытки, танцы в шпильках на капоте вражьей машины, выкидывание вещей с балкона, сбегание из-под венца — и это все о нем.

Условный плюс такого нарцисса в том, что с ним долго не протянешь. Очень уж он токсичен - из-за особенно сильной амплитуды эмоциональных качелей. Это энергетические вампиры в чистом виде. Американский исследователь Джо Наварро выделяет подобных людей как эмоционально-нестабильный тип психопата.

Я не представляю, что можно выносить пограничного нарцисса больше нескольких месяцев — если он умудряется за неделю выдавать по 3-5 циклов идеализации-обесценивания. Поэтому жизнь пограничного нарцисса — это череда коротких романов и (или) браков.

Другое дело — пограничник с иной доминантой — например, истерической. Видимо, это и есть Нина Петровская (и, например, Берта Мэйсон, первая жена мистера Рочестера — такая, какой ее показали в «Широком Саргассовом море»). Такой пограничник может вести себя, как пограничный нарцисс — чисто внешне. Промискуитет, кураж под допингом, самоповреждения, «эффектные» выходки, бесконечные бросания и возвращения партнера… Но пограничник-истероид страдает совсем иначе, чем нарцисс. Потому что у него есть эмпатия, и его чувства - живые. Он истекает кровью, а не «клюквенным соком».

Это люди с очень нестабильной психикой, поэтому нуждаются в особенно бережном отношении и принятии. Пограничник (при условии, что это пограничник-эмпат!), попавший в «хорошие руки» и преодолевший свою тягу к острым ощущениям и «яркой» жизни, может очень неплохо компенсироваться с годами, научиться справляться со своими идеализациями-обесцениваниями и тем самым не терзать окружающих «особым» устройством своей психики. Муж Петровской - этот «скучный» издатель — наверно, мог бы стать для нее некой соломинкой в океане богемного хаоса и инфернальных страстей.

Пограничник-эмпат может работать над собой — с помощью специалиста и самостоятельно. В моем близком окружении есть человек с диагностированным ПРЛ. Если бы он мне об этом не сказал — никогда бы не подумала. Человек удалил из своей жизни деструктивных людей, убрал ряд стрессоров, долго работал с психотерапевтом — и честное слово, трудно представить, что 10 лет назад там были промискуитет, «баловство» наркотиками, мысли о суициде и эмоциональная нестабильность.

Но, как говорит сам этот человек, "компенсированный" пограничник похож на завязавшего наркомана. Возможно, он не прикоснется к наркотикам до конца дней, а, возможно, «развяжется» через энное время.

А еще я думаю, что пограничник-истероид — это часто посттравматик, чью изначально нестабильную психику травма расшатала еще больше. Представьте, что на явный ПТСР после Белого у Нины наложился жесточайший абьюз Брюсова… Именно в этот период и начались запои, морфин, стрельба… Думается, Петровская не преодолела этот ПТСР до конца дней своих.

Женщиной примерно такого же склада я вижу и Настасью Филипповну (о ней будет отдельный разбор). Не случайно Андрей Белый называл Нину Петровскую Настасьей Филипповной. Она же ставила себе такой «диагноз»: «Вследствие врожденной психической дегенерации (один врач сказал мне: „…такие экземпляры родятся в перекультуренных семьях“) меня тянуло к наркозам (т. е. к аддикциям — любовным, сексуальным, алкогольным и т. д. - прим. Т. Т.) всякого рода буквально с малых лет».

Мои размышления о пограничниках во многом интуитивны, поэтому мне хотелось бы, чтобы «местные» пограничники и те, кто себя к ним относит, углубили бы эту тему в комментариях.